Азазелло помог буфетчику подняться, подал другое сидение. Пол ным горя голосом буфетчик отказался от предложения хозяина снять штаны и просушить их перед огнем и, чувствуя себя невыноси мо неудобно в мокром белье и платье, сел на другую скамеечку с опас кой.
– Я люблю сидеть низко, – заговорил артист, – с низкого не так опасно падать. Да, итак, мы остановились на осетрине? Голубчик мой! Свежесть, свежесть и свежесть, вот что должно быть девизом всякого буфетчика. Да вот, не угодно ли отведать…
Тут в багровом свете от камина блеснула перед буфетчиком шпа га, и Азазелло выложил на золотую тарелку шипящий кусок мяса, по лил его лимонным соком и подал буфетчику золотую двузубую вилку.
– Покорнейше… я…
– Нет, нет, попробуйте!
Буфетчик из вежливости положил кусочек в рот и сразу понял, что жует что-то действительно очень свежее и, главное, необыкно венно вкусное. Но, прожевывая душистое, сочное мясо, буфетчик едва не подавился и не упал вторично. Из соседней комнаты влетела большая темная птица и тихонько задела крылом лысину буфетчика. Сев на каминную полку рядом с часами, птица оказалась совой. «Гос поди боже мой! – подумал нервный, как все буфетчики, Андрей Фо кич. – Вот квартирка!»
– Чашу вина? Белое, красное? Вино какой страны вы предпочи таете в это время дня?
– Покорнейше… я не пью…
– Напрасно! Так не прикажете ли партию в кости? Или вы люби те другие какие-нибудь игры? Домино, карты?
– Не играю, – уже утомленный, отозвался буфетчик.
– Совсем худо, – заключил хозяин, – что-то, воля ваша, недоб рое таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества преле стных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко боль ны, или втайне ненавидят окружающих. Правда, возможны ис ключения. Среди лиц, садившихся со мною за пиршественный стол, попадались иногда удивительные подлецы! Итак, я слушаю ваше дело.
– Вчера вы изволили фокусы делать…
– Я? – воскликнул в изумлении маг. – Помилосердствуйте. Мне это даже как-то не к лицу!
– Виноват, – сказал опешивший буфетчик, – да ведь… сеанс чер ной магии…
– Ах, ну да, ну да! Дорогой мой! Я открою вам тайну: я вовсе не артист, а просто мне хотелось повидать москвичей в массе, а удобнее всего это было сделать в театре. Ну вот моя свита, – он кивнул в сто рону кота, – и устроила этот сеанс, я же лишь сидел и смотрел на москвичей. Но не меняйтесь в лице, а скажите, что же в связи с этим сеансом привело вас ко мне?
– Изволите ли видеть, в числе прочего бумажки слетели с потол ка… – буфетчик понизил голос и конфузливо оглянулся, – ну, их все и похватали. И вот заходит ко мне в буфет молодой человек, дает червонец, я сдачи ему восемь с полтиной… Потом другой…
– Тоже молодой человек?
– Нет, пожилой. Третий, четвертый… Я всё даю сдачи. А сегодня стал проверять кассу, глядь, а вместо денег – резаная бумага. На сто девять рублей наказали буфет.
– Ай-яй-яй! – воскликнул артист. – Да неужели же они думали, что это настоящие бумажки? Я не допускаю мысли, чтобы они это сделали сознательно.
Буфетчик как-то криво и тоскливо оглянулся, но ничего не сказал.
– Неужели мошенники? – тревожно спросил у гостя маг. – Не ужели среди москвичей есть мошенники?
В ответ буфетчик так горько улыбнулся, что отпали всякие сомне ния: да, среди москвичей есть мошенники.
– Это низко! – возмутился Воланд. – Вы человек бедный… Ведь вы – человек бедный?
Буфетчик втянул голову в плечи, так что стало видно, что он чело век бедный.
– У вас сколько имеется сбережений?
Вопрос был задан участливым тоном, но все-таки такой вопрос нельзя не признать неделикатным. Буфетчик замялся.
– Двести сорок девять тысяч рублей в пяти сберкассах, – ото звался из соседней комнаты треснувший голос, – и дома под полом двести золотых десяток.
Буфетчик как будто прикипел к своему табурету.
– Ну, конечно, это не сумма, – снисходительно сказал Воланд своему гостю, – хотя, впрочем, и она, собственно, вам не нужна. Вы когда умрете?
Тут уж буфетчик возмутился.
– Это никому не известно и никого не касается, – ответил он.
– Ну да, неизвестно, – послышался все тот же дрянной голос из кабинета, – подумаешь, бином Ньютона! Умрет он через девять ме сяцев, в феврале будущего года, от рака печени в клинике Первого МГУ, в четвертой палате.
Буфетчик стал желт лицом.
– Девять месяцев, – задумчиво считал Воланд, – двести сорок девять тысяч… Это выходит круглым счетом двадцать семь тысяч в месяц? Маловато, но при скромной жизни хватит… Да еще эти де сятки…
– Десятки реализовать не удастся, – ввязался все тот же голос, леденя сердце буфетчика, – по смерти Андрея Фокича дом немед ленно сломают, и десятки будут отправлены в Госбанк.
– Да я и не советовал бы вам ложиться в клинику, – продолжал артист, – какой смысл умирать в палате под стоны и хрипы безна дежных больных. Не лучше ли устроить пир на эти двадцать семь ты сяч и, приняв яд, переселиться под звуки струн, окруженным хмель ными красавицами и лихими друзьями?
Буфетчик сидел неподвижно и очень постарел. Темные кольца ок ружили его глаза, щеки обвисли, и нижняя челюсть отвалилась.
