Воробушек же тем временем сел на подаренную чернильницу, на гадил в нее (я не шучу!), затем взлетел вверх, повис в воздухе, потом с размаху будто стальным клювом клюнул в стекло фотографии, изо бражающей полный университетский выпуск 94-го года, разбил стекло вдребезги и затем уже улетел в окно.
Профессор переменил номер на телефоне и вместо того, что бы позвонить Буре, позвонил в бюро пиявок, сказал, что говорит профессор Кузьмин и что он просит сейчас же прислать ему пия вок на дом.
Положив трубку на рычажок, опять-таки профессор повернулся к столу и тут же испустил вопль. За столом этим сидела в косынке се стры милосердия женщина с сумочкой, с надписью на ней «Пияв ки». Вопил профессор, вглядевшись в ее рот. Он был мужской, кри вой, до ушей, с одним клыком. Глаза у сестры были мертвые.
– Денежки я приберу, – мужским басом сказала сестра, – нечего им тут валяться. – Сгребла птичьей лапой этикетки и стала таять в воздухе.
Прошло часа два. Профессор Кузьмин сидел в спальне на крова ти, причем пиявки висели у него на висках, за ушами и на шее. В но гах у Кузьмина, на шелковом стеганом одеяле, сидел седоусый про фессор Буре, соболезнующе глядел на Кузьмина и утешал его, что все это вздор. В окне уже была ночь.
Что дальше происходило диковинного в Москве в эту ночь, мы не знаем и доискиваться, конечно, не станем, – тем более что настает пора переходить нам ко второй части этого правдивого повествова ния. За мной, читатель!
За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, вер ной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!
За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!
Нет! Мастер ошибался, когда с горечью говорил Иванушке в боль нице в тот час, когда ночь переваливалась через полночь, что она позабыла его. Этого быть не могло. Она его, конечно, не забыла.
Прежде всего откроем тайну, которой мастер не пожелал от крыть Иванушке. Возлюбленную его звали Маргаритой Николаев ной. Все, что мастер говорил о ней бедному поэту, было сущей прав дой. Он описал свою возлюбленную верно. Она была красива и умна. К этому надо добавить еще одно: с уверенностью можно сказать, что многие женщины все что угодно отдали бы за то, чтобы променять свою жизнь на жизнь Маргариты Николаевны. Бездетная тридцати летняя Маргарита была женою очень крупного специалиста, к тому же сделавшего важнейшее открытие государственного значения. Муж ее был молод, красив, добр, честен и обожал свою жену. Мар гарита Николаевна со своим мужем вдвоем занимали весь верх пре красного особняка в саду в одном из переулков близ Арбата. Очаро вательное место! Всякий может в этом убедиться, если пожелает направиться в этот сад. Пусть обратится ко мне, я скажу ему адрес, укажу дорогу – особняк цел еще до сих пор.
Маргарита Николаевна не нуждалась в деньгах. Маргарита Нико лаевна могла купить все, что ей понравится. Среди знакомых ее му жа попадались интересные люди. Маргарита Николаевна никогда не прикасалась к примусу. Маргарита Николаевна не знала ужасов житья в совместной квартире. Словом… она была счастлива? Ни од ной минуты! С тех пор, как девятнадцатилетней она вышла замуж и попала в особняк, она не знала счастья. Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в гла зах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек? Что нуж но было этой чуть косящей на один глаз ведьме, украсившей себя тогда весною мимозами? Не знаю. Мне неизвестно. Очевидно, она говорила правду, ей нужен был он, мастер, а вовсе не готический особняк, и не отдельный сад, и не деньги. Она любила его, она гово рила правду.
Даже у меня, правдивого повествователя, но постороннего чело века, сжимается сердце при мысли о том, что испытала Маргарита, когда пришла на другой день в домик мастера, по счастью, не успев переговорить с мужем, который не вернулся в назначенный срок, и узнала, что мастера уже нет. Она сделала все, чтобы разузнать чтонибудь о нем, и, конечно, не разузнала ровно ничего. Тогда она вер нулась в особняк и зажила на прежнем месте.
Но лишь только исчез грязный снег с тротуаров и мостовых, лишь только потянуло в форточки гниловатым беспокойным вет ром весны, Маргарита Николаевна затосковала пуще, чем зимой. Она плакала часто втайне долгим и горьким плачем. Она не знала, кого она любит: живого или мертвого? И чем дальше шли отчаянные дни, тем чаще, и в особенности в сумерки, ей приходила мысль о том, что она связана с мертвым.
Нужно было или забыть его, или самой умереть. Ведь нельзя же влачить такую жизнь. Нельзя! Забыть его, чего бы ни стоило – за быть! Но он не забывается, вот горе в чем.
– Да, да, да, такая же самая ошибка! – говорила Маргарита, сидя у печки и глядя в огонь, зажженный в память того огня, что горел тогда, когда он писал Понтия Пилата. – Зачем я тогда ночью ушла от него? Зачем? Ведь это же безумие! Я вернулась на другой день, чест но, как обещала, но было уже поздно. Да, я вернулась, как несчаст ный Левий Матвей, слишком поздно!
