– Да позвольте, кто вам сказал?
– Верьте ему! – пламенно попросил буфетчик. – Уж он знает!
– Ничего не понимаю, – пожимая плечами и отъезжая с креслом от стола, говорил профессор. – Как же он может знать, когда вы по мрете? Тем более что он не врач!
– В четвертой палате, – ответил буфетчик.
Тут профессор посмотрел на своего пациента, на его голову, на сырые брюки и подумал: «Вот еще не хватало! Сумасшедший!» Спросил:
– Вы пьете водку?
– Никогда не прикасался, – ответил буфетчик.
Через минуту он был раздет, лежал на холодной клеенчатой ку шетке, и профессор мял его живот. Тут, надо сказать, буфетчик зна чительно повеселел. Профессор категорически утверждал, что сей час, по крайней мере в данный момент, никаких признаков рака у бу фетчика нет. Но что раз так… раз он боится и какой-то шарлатан его напугал, то нужно сделать все анализы…
Профессор строчил на листках бумаги, объясняя, куда пойти, что отнести. Кроме того, дал записку к профессору-невропатологу Буре, объясняя буфетчику, что нервы у него в полном беспорядке.
– Сколько вам платить, профессор? – нежным и дрожащим голо сом спросил буфетчик, вытаскивая толстый бумажник.
– Сколько хотите, – отрывисто и сухо ответил профессор.
Буфетчик вынул тридцать рублей и выложил их на стол, а затем неожиданно мягко, как будто кошачьей лапкой оперируя, положил сверх червонцев звякнувший столбик в газетной бумажке.
– А это что такое? – спросил Кузьмин и подкрутил ус.
– Не брезгуйте, гражданин профессор, – прошептал буфет чик, – умоляю – остановите рак.
– Уберите сейчас же ваше золото, – сказал профессор, гордясь собой, – вы бы лучше за нервами смотрели. Завтра же дайте мочу на анализ, не пейте много чаю и ешьте без соли совершенно.
– Даже суп не солить? – спросил буфетчик.
– Ничего не солить, – приказал Кузьмин.
– Эхх!.. – тоскливо воскликнул буфетчик, умиленно глядя на про фессора, забирая десятки и задом пятясь к двери.
Больных в тот вечер у профессора было немного, и с приближе нием сумерек ушел последний. Снимая халат, профессор глянул на то место, где буфетчик оставил червонцы, и увидел, что никаких червонцев там нет, а лежат три этикетки с бутылок Абрау-Дюрсо.
– Черт знает что такое! – пробормотал Кузьмин, волоча полу ха лата по полу и ощупывая бумажки. – Он, оказывается, не только ши зофреник, но и жулик! Но я не могу понять, что ему понадобилось от меня? Неужели записка на анализ мочи? О! Он украл пальто! – И профессор кинулся в переднюю, опять-таки в халате на один ру кав. – Ксения Никитишна! – пронзительно закричал он в дверях пе редней. – Посмотрите, пальто целы?
Выяснилось, что все пальто целы. Но зато, когда профессор вер нулся к столу, содрав наконец с себя халат, он как бы врос возле сто ла в паркет, приковавшись взглядом к своему столу. На том месте, где лежали этикетки, сидел черный котенок-сирота с несчастливой мор дочкой и мяукал над блюдечком с молоком.
– Эт-то что же такое, позвольте?! Это уже… – Кузьмин почувство вал, как у него похолодел затылок.
На тихий и жалобный крик профессора прибежала Ксения Ники тишна и совершенно его успокоила, сразу сказав, что это, конечно, кто-нибудь из пациентов подбросил котенка, что это нередко бывает у профессоров.
– Живут, наверно, бедно, – объясняла Ксения Никитишна, – ну, а у нас, конечно…
Стали думать и гадать, кто бы мог подбросить. Подозрение пало на старушку с язвой желудка.
– Она, конечно, – говорила Ксения Никитишна, – она думает так: мне все равно помирать, а котеночка жалко.
– Но позвольте! – закричал Кузьмин. – А что же молоко?! Она то же принесла? Блюдечко-то, а?
– Она в пузыречке принесла, здесь вылила в блюдечко, – поясни ла Ксения Никитишна.
– Во всяком случае, уберите и котенка и блюдечко, – сказал Кузь мин и сам сопровождал Ксению Никитишну до двери. Когда он вер нулся, обстановка изменилась.
Вешая халат на гвоздик, профессор услыхал во дворе хохот, вы глянул, натурально оторопел. Через двор пробегала в противопо ложный флигелек дама в одной рубашке. Профессор даже знал, как ее зовут, – Марья Александровна. Хохотал мальчишка.
– Что такое? – презрительно сказал Кузьмин.
Тут за стенкой, в комнате дочери профессора, заиграл патефон фокстрот «Аллилуйя», и в то же мгновенье послышалось воробьи ное чириканье за спиной у профессора. Он обернулся и увидел на столе у себя крупного прыгающего воробья.
«Гм… спокойно… – подумал профессор, – он влетел, когда я отхо дил от окна. Всё в порядке!» – приказал себе профессор, чувствуя, что всё в полном беспорядке, и, конечно, главным образом из-за этого воробья. Присмотревшись к нему, профессор сразу убедился, что этот воробей – не совсем простой воробей. Паскудный воробу шек припадал на левую лапку, явно кривлялся, волоча ее, работал синкопами, одним словом – приплясывал фокстрот под звуки патефона, как пьяный у стойки. Хамил, как умел, поглядывая на профес сора нагло.
Рука Кузьмина легла на телефон, и он собрался позвонить своему однокурснику Буре, чтобы спросить, что означают такого рода воро бушки в шестьдесят лет, да еще когда вдруг кружится голова?
