В это время за спиной Маргариты в спальне грянул телефон. Мар гарита сорвалась с подоконника и, забыв про Николая Ивановича, схватила трубку.
– Говорит Азазелло, – сказали в трубке.
– Милый, милый Азазелло! – вскричала Маргарита.
– Пора! Вылетайте, – заговорил Азазелло в трубке, и по тону его было слышно, что ему приятен искренний, радостный порыв Марга риты, – когда будете пролетать над воротами, крикните: «Невиди ма!» Потом полетайте над городом, чтобы попривыкнуть, а затем на юг, вон из города, и прямо на реку. Вас ждут!
Маргарита повесила трубку, и тут в соседней комнате что-то дере вянно заковыляло и стало биться в дверь. Маргарита распахнула ее, и половая щетка, щетиной вверх, танцуя, влетела в спальню. Кон цом своим она выбивала дробь на полу, лягалась и рвалась в окно. Маргарита взвизгнула от восторга и вскочила на щетку верхом. Туг только у наездницы мелькнула мысль о том, что она в этой суматохе забыла одеться. Она галопом подскочила к кровати и схватила пер вое попавшееся, какую-то голубую сорочку. Взмахнув ею, как штан дартом, она вылетела в окно. И вальс над садом ударил сильнее.
С окошка Маргарита скользнула вниз и увидела Николая Ивано вича на скамейке. Тот как бы застыл на ней и в полном ошеломлении прислушивался к крикам и грохоту, доносящимся из освещенной спальни верхних жильцов.
– Прощайте, Николай Иванович! – закричала Маргарита, при плясывая перед Николаем Ивановичем.
Тот охнул и пополз по скамейке, перебирая по ней руками и сбив наземь свой портфель.
– Прощайте навсегда! Я улетаю! – кричала Маргарита, заглушая вальс. Тут она сообразила, что рубашка ей ни к чему не нужна, и, зловеще захохотав, накрыла ею голову Николая Ивановича. Ослеп ленный Николай Иванович грохнулся со скамейки на кирпичи до рожки.
Маргарита обернулась, чтобы в последний раз глянуть на особ няк, где так долго она мучилась, и увидела в пылающем окне иска женное от изумления лицо Наташи.
– Прощай, Наташа! – прокричала Маргарита и вздернула щет ку. – Невидима! Невидима! – еще громче крикнула она и между вет вями клена, хлестнувшими ее по лицу, перелетев ворота, вылетела в переулок. И вслед ей полетел совершенно обезумевший вальс.
Невидима и свободна! Невидима и свободна! Пролетев по своему пе реулку, Маргарита попала в другой, пересекавший первый под пря мым углом. Этот заплатанный, заштопанный, кривой и длинный пе реулок с покосившейся дверью нефтелавки, где кружками продают керосин и жидкость от паразитов во флаконах, она перерезала в од но мгновение и тут усвоила, что, даже будучи совершенно свободной и невидимой, все же и в наслаждении нужно быть хоть немного бла горазумной. Только каким-то чудом затормозившись, она не разби лась насмерть о старый покосившийся фонарь на углу. Увернувшись от него, Маргарита покрепче сжала щетку и полетела медленнее, вглядываясь в электрические провода и вывески, висящие поперек тротуара.
Третий переулок вел прямо к Арбату. Здесь Маргарита совершен но освоилась с управлением щеткой, поняла, что та слушается ма лейшего прикосновения рук или ног и что, летя над городом, нужно быть очень внимательной и не очень буйствовать. Кроме того, со вершенно ясно стало уже в переулке, что прохожие летунью не видят. Никто не задирал головы, не кричал «гляди, гляди!», не шара хался в сторону, не визжал и не падал в обморок, диким смехом не хохотал.
Маргарита летела беззвучно, очень медленно и невысоко, при мерно на уровне второго этажа. Но и при медленном лете, у самого выхода на ослепительно освещенный Арбат, она немного промахну лась и плечом ударилась о какой-то освещенный диск, на котором была нарисована стрела. Это рассердило Маргариту. Она осадила послушную щетку, отлетела в сторону, а потом, бросившись на диск внезапно, концом щетки разбила его вдребезги. Посыпались с гро хотом осколки, прохожие шарахнулись, где-то засвистели, а Марга рита, совершив этот ненужный поступок, расхохоталась. «На Арба те надо быть еще поосторожнее, – подумала Маргарита, – тут столь ко напутано всего, что и не разберешься». Она принялась нырять между проводами. Под Маргаритой плыли крыши троллейбусов, ав тобусов и легковых машин, а по тротуарам, как казалось сверху Мар гарите, плыли реки кепок. От этих рек отделялись ручейки и влива лись в огненные пасти ночных магазинов.
«Э, какое месиво! – сердито подумала Маргарита. – Тут повер нуться нельзя». Она пересекла Арбат, поднялась повыше, к четвер тым этажам, и мимо ослепительно сияющих трубок на угловом зда нии театра проплыла в узкий переулок с высокими домами. Все окна в них были открыты, и всюду слышалась в окнах радиомузыка. Из любопытства Маргарита заглянула в одно из них. Увидела кухню. Два примуса ревели на плите, возле них стояли две женщины с лож ками в руках и переругивались.
– Свет надо тушить за собой в уборной, вот что я вам скажу, Пелагея Петровна, – говорила та женщина, перед которой была кастрю ля с какой-то снедью, от которой валил пар, – а то мы на выселение на вас подадим!
– Сами вы хороши, – отвечала другая.
