Через несколько секунд никого из живых на дороге не было. Без дыханное тело лежало с раскинутыми руками. Левая ступня попала в лунное пятно, так что отчетливо был виден каждый ремешок сан далии. Весь Гефсиманский сад в это время гремел соловьиным пени ем. Куда направились двое зарезавших Иуду, не знает никто, но путь третьего человека в капюшоне известен. Покинув дорожку, он устре мился в чащу масличных деревьев, пробираясь к югу. Он перелез че рез ограду сада вдалеке от главных ворот, в южном углу его, там, где вывалились верхние камни кладки. Вскоре он был на берегу Кедрона. Тогда он вошел в воду и пробирался некоторое время по воде, пока не увидел вдали силуэты двух лошадей и человека возле них. Лошади также стояли в потоке. Вода струилась, омывая их копыта. Коновод сел на одну из лошадей, человек в капюшоне вскочил на другую, и медленно они оба пошли в потоке, и слышно было, как хру стели камни под копытами лошадей. Потом всадники выехали из во ды, выбрались на ершалаимский берег и пошли шагом под стеною города. Тут коновод отделился, ускакал вперед и скрылся из глаз, а человек в капюшоне остановил лошадь, слез с нее на пустынной до роге, снял свой плащ, вывернул его наизнанку, вынул из-под плаща плоский шлем без оперения, надел его. Теперь на лошадь вскочил че ловек в военной хламиде и с коротким мечом на бедре. Он тронул поводья, и горячая кавалерийская лошадь пошла рысью, потряхивая всадника. Путь был недалек – всадник подъезжал к южным воротам Ершалаима.
Под аркою ворот танцевало и прыгало беспокойное пламя факе лов. Караульные солдаты из второй кентурии Молниеносного леги она сидели на каменных скамьях, играя в кости. Увидев въезжающе го военного, солдаты вскочили с мест, военный махнул им рукой и въехал в город.
Город был залит праздничными огнями. Во всех окнах играло пла мя светильников, и отовсюду, сливаясь в нестройный хор, звучали славословия. Изредка заглядывая в окна, выходящие на улицу, всад ник мог видеть людей за праздничным столом, на котором лежало мясо козленка, стояли чаши с вином меж блюд с горькими травами. Насвистывая какую-то тихую песенку, всадник неспешной рысью пробирался по пустынным улицам Нижнего Города, направляясь к Антониевой башне, изредка поглядывая на нигде не виданные в мире пятисвечия, пылающие над храмом, или на луну, которая ви села еще выше пятисвечий.
Дворец Ирода Великого не принимал никакого участия в торже стве пасхальной ночи. В подсобных покоях дворца, обращенных на юг, где разместились офицеры римской когорты и легат легиона, светились огни, там чувствовалось какое-то движение и жизнь. Пе редняя же часть, парадная, где был единственный и невольный жи лец дворца – прокуратор, – вся, со своими колоннадами и золотыми статуями, как будто ослепла под ярчайшей луной. Тут, внутри двор ца, господствовали мрак и тишина. И внутрь прокуратор, как и гово рил Афранию, уйти не пожелал. Он велел постель приготовить на балконе, там же, где обедал, а утром вел допрос. Прокуратор лег на приготовленное ложе, но сон не пожелал прийти к нему. Оголенная луна висела высоко в чистом небе, и прокуратор не сводил с нее глаз в течение нескольких часов.
Примерно в полночь сон наконец сжалился над игемоном. Судо рожно зевнув, прокуратор расстегнул и сбросил плащ, снял опоясы вающий рубаху ремень с широким стальным ножом в ножнах, поло жил его в кресло у ложа, снял сандалии и вытянулся. Банга тотчас поднялся к нему на постель и лег рядом, голова к голове, и прокура тор, положив собаке руку на шею, закрыл наконец глаза. Только тог да заснул и пес.
Ложе было в полутьме, закрываемое от луны колонной, но от сту пеней крыльца к постели тянулась лунная лента. И лишь только про куратор потерял связь с тем, что было вокруг него в действительнос ти, он немедленно тронулся по светящейся дороге и пошел по ней вверх, прямо к луне. Он даже рассмеялся во сне от счастья, до того все сложилось прекрасно и неповторимо на прозрачной голубой дороге. Он шел в сопровождении Банги, а рядом с ним шел бродячий философ. Они спорили о чем-то очень сложном и важном, причем ни один из них не мог победить другого. Они ни в чем не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескон чаем. Само собою разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чис тейшим недоразумением – ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шел ря дом, следовательно, он был жив. И конечно, совершенно ужасно бы ло бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. Казни не было! Не было! Вот в чем прелесть этого путешествия вверх по лестнице луны.
Свободного времени было столько, сколько надобно, а гроза бу дет только к вечеру, и трусость, несомненно, один из самых страш ных пороков. Так говорил Иешуа Га-Ноцри. Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок!
