Кабинет был угловой комнатой во втором этаже здания, и те ок на, спиной к которым помещался Римский, выходили в летний сад, а одно, по отношению к которому Римский был в профиль, на Садо вую улицу. Ей полагалось быть в это время шумной. Десятки тысяч народу выливались из «Кабаре», ближайших театров и синема. Но этот шум был необычайный. Долетела милицейская залихват ская тревожная трель, затем послышался как бы гогот. Римский, нервы которого явно расходились и обострились, ни секунды не со мневался в том, что происшествие имеет ближайшее отношение к его театру, а следовательно, и к нему самому, поднялся из-за стола и, распахнув окно, высунулся в него.
Предчувствие было правильно. Совсем близко под собой Рим ский увидел возбужденно спешащую из парадных дверей последнюю вереницу народу, а несколько поодаль, на широченном асфальтовом тротуаре, обезумевшую даму в одной короткой сорочке, из которой, сияя под фонарями, соблазнительно выпирали ее полные плечи. Со рочка была заправлена в обычные шелковые дамские штаны, на го лове у дамы была модная шляпенка, лицо у дамы было искаженное, а платья на даме не было.
Кругом рвалась к даме толпа кепок и дико гоготала, милиционер ские шлемы мелькали тут и там, а какой-то гражданин, сдирая с себя летнее пальто, никак не мог от волнения выпростать руку из рукава.
Дама отчаянно крикнула:
– Да скорее же, дурак! – И гражданину наконец удалось сорвать с себя пальто и укутать присевшую от стыда и отчаяния даму.
Но тут же из толпы, которая гоготала все громче и тыкала пальцами, и даже улюлюкала, вырвался какой-то в сорочке, в кальсонах, в лаковых штиблетах и великолепной заграничной шляпе. Он сиганул, как заяц, потерял эту самую шляпу и кинулся в боковую калитку летнего кабаретного сада, но там ему отрезала путь толпа обычных садовых хулиганов. Началась там какая-то ку терьма.
Тут в другом месте закипел другой водоворот. И эта сцена была со блазнительнее предыдущих. Именно: широкомордый и сильно вы пивший лихач пытался тронуть с места свою поджарую лошадь в на глазниках, чтобы увезти мужчину, который был совершенно гол. На нем не было и белья. Голый, вертясь как на иголках, одной рукой пытался закрыться газетой «Вечерняя Москва», а другой, в которой была зажата пачка червонцев, тыкал в спину лихача, суля ему громад ные деньги. Лихач с дорогой душой увез бы несчастного, но предста вители милиции преградили путь.
Минут пять понадобилось, чтобы рассеялись возбужденные тол пы с Садовой. Полуодетые исчезли, а голого увез на том же лихаче единственный не изумившийся ничему происходящему растороп ный милиционер. Последний проявил великолепную находчивость и энергию. Он велел лихачу закрыть фартуком и верхом пролетку, и несчастный голый скорчился в экипаже, как бедный, затравлен ный толпой зверек.
Римский закрыл окно и вернулся к столу. Директор не удивился происшедшему на улице, да и нечему было удивляться. Не было ни каких сомнений в том, что эти раздетые были из «Кабаре» – те са мые, которые соблазнились и приобрели вещи в сомнительном ма газине клетчатого гаера. Фокус выплеснулся за пределы «Кабаре», но с фокусом Римский примирился, как бы странен он ни был. Вне сомнений, заграничные фокусники применяли гипноз. Последст вия сеанса…
– Черт с ним, с гипнозом, – сморщившись, пробормотал Рим ский и уставился в фотограмму.
Сейчас самым важным для Римского было одно: решить вопрос о том, нужно ли звонить в ГПУ или нет. На первый взгляд и сомне ний быть не могло. Когда директора театров залетают во Владикав каз, а администраторы театров исчезают… звонить необходимо. И тем не менее руки у директора сделались как бы деревянными. По чему, почему вы, Григорий Максимович, не беретесь за трубку теле фона? Да, это трудно было бы объяснить!
Здание театра начало стихать. Публика покинула его, а затем уш ли цепью и капельдинеры. В здании осталась только одна дежурная, пожарный на своем посту за сценой. В кабинет к директору никто не постучал, так как было известно, что Григорий Максимович нередко остается работать в кабинете. Прошли последние гулкие шаги по ко ридору, а затем стала полная тишина.
Римский курил папиросу за папиросой, морщился и о чем-то ду мал. Чем больше он курил, чем больше думал, тем больше у него рас страивались нервы. Не только им овладела тоска, но даже и какие-то воспоминания, жгучие, неприятные.
Печальная цепь его размышлений была прервана звонком. Ожил телефон на столе. Тут всякому бы стало понятно, насколько развин тились нервы у директора. Он вздрогнул так, как если бы его уколо ли в бок. Но оправился и снял трубку. Прежде всего, на его «Да!» ни кто ничего не сказал, но почему-то Римский угадал, что кто-то есть у аппарата. Ему почудилось даже, что он слышит, как кто-то, прита ившись, дышит у аппарата.
– Да… – повторил тревожно директор.
Тут он услышал голос. И голос этот хрипловатый, женский, низ кий был Римскому не знаком.
– Пришлю к тебе гонца, – сказала дальняя женщина, – берегись, Римский, чтобы он не поцеловал тебя!
И голос пропал. Римский повесил трубку.
