Тут все внимание публики вернулось к бумажкам, которые все еще сеялись из-под купола.
Нужно заметить, что фокус с червонцами, по мере того как он длился, стал вызывать все большее смущение, и в особенности среди персонала «Кабаре», теперь уже наполовину высунувшегося из ку лис. Что-то тревожное и стыдливое появилось в глазах у администра ции, а Римский, тревога которого росла почему-то, бросив острый взгляд в партер, увидел, как один из капельдинеров, блуждающим взором шнырнув в сторону, ловко сунул в кармашек блузы купюру и, по-видимому, не первую.
Что-то соблазнительное разливалось в атмосфере театра вследст вие фокуса, и разные мысли, и притом требующие безотлагательно го ответа, копошились в мозгах.
Наконец назрело.
Голос из бельэтажа спросил:
– Бумажки-то настоящие, что ли? – Настала тишина.
– Будьте покойны
Ночью на 1-е сентября 1933 Лишь только неизвестные вывели из подворотни Никанора Ивано вича Босого и в неизвестном направлении повели, странное чувство овладело душой председателя.
И даже трудно это чувство определить. Босому начало казаться, что его, Босого, более на свете нет. Был председатель Босой, но его уничтожили. Началось с ощущения уничтоженности, потери собст венной воли. Но это очень быстро прошло. И, шагая между двух, ко торые, как бы прилипши к плечам его, шли за ним, Босой думал о том, что он… он – другой человек. О том, что произошло что-то, вследствие чего никогда не вернется его прежняя жизнь. Не только внешне, но и внутренне. Он не будет любоваться рассветом, как прежний Босой. Он не будет есть, пить и засыпать, как прежний Бо сой. У него не будет прежних радостей, но не будет и прежних печа лей. Но что же будет?
Этого Босой не знал и в смертельной тоске изредка проводил ру кой по груди. Грустный червь вился где-то внутри у его сердца, и, мо жет быть, этим движением Босой хотел изгнать его.
Неизвестные посадили председателя в трамвай и увезли его в дальнюю окраину Москвы. Там вышли из трамвая и некоторое время шли пешком и пришли в безотрадные места к высочайшей каменной стене. Вовсе не потому, что москвич Босой знал эти мес та, был наслышан о них, нет, просто иным каким-то способом, ко жей, что ли, Босой понял, что его ведут для того, чтобы совершить с ним самое ужасное, что могут совершить с человеком, – лишить свободы.
Босой Никифор Иванович был тупым человеком, это пора при знать. Он не был ни любопытен, ни любознателен. Он не слушал му зыки, не знал стихов. Любил ли он политику? Нет, он терпеть не мог ее. Как относился он к людям? Он их презирал и боялся. Любил смешное? Нет. Женщин? Нет. Он презирал их вдвойне. Что-нибудь ненавидел? Нет. Был жесток? Вероятно. Когда при нем избивали, скажем, людей, а это, как и каждому, Босому приходилось нередко видеть в своей однообразной жизни, он улыбался, полагая, что это нужно.
Лишь только паскудная в десять человеческих ростов стена при двинулась к глазам Босого, он постарался вспомнить, что он любил. И ничего не вспомнил, кроме клеенчатой скатерти на столе, а на этой клеенке тарелку, а на тарелке голландскую селедку и плаваю щий в мутной жиже лук. Но тут же в медленных мозгах Босого яви лась мысль о том, что, что бы ни случилось с ним за этой стеной, сколько бы он ни провел за нею времени, был ли бы он
Человеческая рука повернула выключатель настольной лампы, и ка бинет дирекции «Кабаре» осветился зеленым светом, а окна почер нели. Рука принадлежала Римскому. Знаменитый, небывалый еще в истории «Кабаре» вечер закончился минут пять тому назад. Было около 12 часов ночи. Римский чувствовал, что публика еще течет по всем галереям к выходам «Кабаре», он слышал ее глухой шум и плеск, но директор не захотел дожидаться окончания разъезда. Директору нужно было остаться одному, чтобы какие-то чрезвычай ной важности мысли привести в порядок и что-то немедленно пред принять. Римский оглянулся почему-то пугливо и погрузился в об лупленное кожаное кресло. Первым долгом он сжал голову руками, что нисколько и ничему не помогло. Тогда он отнял руки и уставил ся на поверхность стола. Сперва он глядел отсутствующими глаза ми, но затем внимание к ближайшим предметам вернулось к нему. Однако ему до смерти не хотелось бы видеть этих близких предме тов. «Ну, конечно, я так и ожидал!» – подумал Римский, и его пере дернуло.
– Ах, ты пакость, – сквозь зубы протянул он.
Перед ним лежал дожидавшийся уже его запечатанный пакет с фотограммой. Вскрывать, однако, нужно было. И Римский вскрыл конвертик. Фотограмма эта, снятая явно и несомненно с записки Степы, была ясна и осмысленна:
«Вылетел быстроходным Москву буду четвертого утром Про верьте получило ли ГПУ мои телеграммы Наблюдайте Воланда Ли ходеев».
Римский вновь сжал голову и заскреб в волосах, но тут какой-то уличный шум привлек его.
