– Хулиганы! – шепнул злобно и страдальчески директор, но ни какой уверенности в его голосе не было. Тревога окончательно овла дела им. Он пожал плечами, потом пробормотал:
– Надо будет валерианки принять.
А затем добавил веско и решительно:
– Так вот что, Григорий Максимович, – звонить или не звонить? Проверю цепь, – шепнул сам себе Григорий Максимович.
И он проверил ее. Она была такова. Внезапно приехал из-за гра ницы артист, проклятый Степка с ним заключил договор. После это го Степка напился. После этого Степка пропал. Дикие телеграммы. Посылают в Гепеу Внучату, а он пропал. После этого – сеанс артиста, невероятный какой-то. Голые на улицах. Червонцы. Но ведь ясно же телеграфирует Степка. Надо звонить в Гепеу.
Так говорил ум Григория Максимовича, но кроме ума что-то еще было в нем, что не позволяло ему поднять руку к телефонной трубке, и он не мог уяснить себе, что это именно было. Колебания его при няли характер мучений. Когда он почувствовал себя совершенно разбитым, круглые часы начали бить полночь. Последний удар уны ло и протяжно разнесся по директорскому кабинету, еще сильнее подчеркнув ту тишину, которая стояла в пустом театре. Бой часов еще более возбудил Римского, и он принял трусливое решение еще немножко обождать – хотя чего ждать и сколько времени ждать, он не мог бы сказать. Чтобы забыться, развлечь себя, он решил занять ся бумагами. Портфель он взял за угол, подвез к себе и вынул пачку документов. Сделав над собой усилие, он принялся за верхний, но что-то мешало ему сосредоточиться. Первое ощущение появи лось в лопатках, захотелось как будто передернуть ими. Потом в за тылке. Потом общее ощущение: кто-то близко есть и кто-то смотрит. Болезненно поморщившись, Римский отмахнул дым и посмотрел вбок. Там была несгораемая касса и ничего более не было. Он повел глазами вверх. С карниза никто не смотрел. Он вновь уперся глазами в строчку «…сектор искусств в заседании от 15-го сего июня принял резолюцию, единодушно…», и вдруг внезапно и резко повернулся и глянул в окно. Сердце у него покатилось, отнялись ноги.
Прилипши к стеклу венецианского окна, расплющив нос, на Рим ского глядел Внучата. Смертельный ужас Римского объяснялся не сколькими причинами. Первое: выражением глаз Внучаты – в них была странная горящая жадная злоба. Второе, что поразило Римско го, – это рот Внучаты: это был рот с оскаленными зубами. Но глав ное было, конечно, не это все, а то, что Внучата вообще за окном подсматривает почему-то ночью. И наконец, что было хуже всего, это то, что окно находилось во втором этаже, стало быть, пропав ший Внучата ночью поднялся по гладкой стене, чтобы подсматри вать, или же влез на дерево – липу, толстые ветви которой, чуть тро нутые зеленоватым светом луны, отчетливо виднелись за окном.
Римский слабо вскрикнул и невольно закрылся ладонью, тотчас ее отнял и, дрожа, глянул опять и увидел, что никакого лица Внуча ты за окном нет, да, вероятно, и не было. Дрожа, стуча зубами, Рим ский опять вспомнил про валерианку. У него мелькнула мысль тот час броситься к окну, распахнуть его и проверить, тут ли Внучата, но Римский понял, что ни за что он этого не сделает. Он приподнял ся, протянул руку к графину, расплескал воду, хлебнул, потом вытер лоб и понял, что лоб в холодном поту.
Тут дверь стала открываться. Римский взялся за сердце, вошел мужчина, и Римский узнал Внучату.
Директор даже отшатнулся и на некоторое время утратил дар ре чи. Внучата очень удивился.
– Что с тобой, Григорий Максимович? – спросил администратор каким-то не своим голосом.
Григорий Максимович оправился и произнес:
– Ты меня так испугал… вошел внезапно… Ну, говори же, где ты пропал?
И Римский протянул руку. Но как-то так вышло, что Внучата ее не пожал. Администратор развел руками и воскликнул:
– Ну и ну!
– Ну, ну, – нетерпеливо воскликнул Римский.
– Ну, в ГПУ и был.
– Я испугался, уж подумал, не задержали ли тебя.
– Зачем меня задерживать, – с достоинством сказал Внучата, – просто выясняли дело.
– Ты хоть бы дал знать…
Внучата хитро подмигнул и ответил:
– Дать знать… сказали – «не стоит», – и продолжал: – Ну-с, выяс нили нашего дорогого Степана Богдановича.
– Где же он?
– В Звенигороде, в больнице, – торжественно сказал Внучата.
– Позвольте-е! – возмущенно вскричал Римский и сунул послед нюю фотограмму Внучате, но тот даже и читать не стал.
– Плюнь и спрячь, – заговорил он, пододвинул кресло и, взяв сложенную афишу, заслонил ею лампу от себя. Римский глянул удив ленно, а Внучата пояснил: «Да глаз болит».
Тут Римский всмотрелся и увидел, несмотря на затемненный свет, что левый глаз у Внучаты запух, а под глазом синяк и что весь админи стратор выглядит очень плохо. Не то что бел, а даже желт, глаза странные, и, что кроме всего прочего, шея администратора завязана черным платком. Заметив, что Римский недоуменно глядит на чер ный платок, администратор пояснил с некоторым раздражением:
