– Где она?! – раздался громкий голос, полный тревоги и гнева.
– В саду, – сообщила Франческа. – Она не пострадала.
Словно грациозный хищный зверь, герцог Редмейн осмотрелся. Затем устремился к жене, стоявшей у подножия внушительной горы обломков.
– Наконец‑то! – послышался веселый голос Франчески, но на нее никто не обратил внимания.
Александра же, тихонько пискнув, бросилась к мужу. Несколько секунд спустя Редмейн заключил супругу в объятия, уткнувшись лицом в ее присыпанные сажей и пылью волосы. Герцог обнимал жену с величайшей нежностью, но с губ его то и дело срывались ругательства, которые заставили бы покраснеть даже самого бывалого пирата.
– Я больше никогда и никуда не отпущу тебя, – сообщил он. – Слышишь?
Александра покачала головой.
– Не беспокойся, со мной все в полном порядке, дорогой. Ни одной царапины. Нет никакой необходимости беспокоиться.
– Нет необходимости?… – Резко отстранив жену от себя, герцог тщательно осмотрел ее с ног до головы. – Это уже второй взрыв за последнее время, при котором ты не пострадала. Да поможет мне Бог, третьего не будет.
– Я ужасно рада, что ты приехал, – сказала Александра и тяжело привалилась к мужу. Он тут же подхватил ее на руки и лишь искоса взглянул на сводного брата.
Рамзи кивнул, однако промолчал.
– Я немедленно отвезу тебя домой, – шепнул Редмейн жене.
– Но… – Александра встревожилась. – Но Сесил…
– С ней Рамзи. – Редмейн повернулся к выходу.
– Этого я и боюсь, – прошептала в ответ Алекс. – Знаешь, он хочет ее повесить.
– Но не сегодня же… – невозмутимо ответил герцог. – Дорогая, мы потом во всем разберемся. После того как я доставлю тебя домой, выкупаю и хорошенько осмотрю, – добавил Редмейн тоном, не допускающим никаких возражений.
Сесилия проводила глазами герцога, уносившего жену. Было очевидно, что Александра заметно расслабилась в объятиях мужа, так что можно было за нее не волноваться.
Сесилия посмотрела на дверной проем, через который все выходили в сад, и ее неудержимо потянуло туда. Хотелось оказаться подальше от Рамзи. Ей требовалось время, чтобы окончательно прийти в себя и хорошенько все обдумать.
И конечно же, следовало собраться с силами перед очередной грозой.
– Значит, Леди в красном… – проговорил Рамзи таким тоном, словно все еще не мог в это поверить. – Видите ли, лорд‑канцлер часто говорит, что самая злая шутка дьявола – это убедить человека в том, что его, дьявола, не существует. До сегодняшнего дня я не понимал, что он имеет в виду.
– Вы всерьез считаете дьяволом меня? – удивилась Сесилия.
– Нет. – Челюсть шотландца казалась гранитной, но жилка у него на виске заметно пульсировала. – Вы всего лишь немногим больше, чем обычный суккуб2. – Он взъерошил грязной пятерней волосы. – Как я мог не видеть этого раньше? Вы же созданы для распутства и обмана. Не могу поверить, что меня, пусть даже на короткое время, привлекла такая женщина.
– Я вовсе не собиралась вас искушать, – пробормотала Сесилия.
– Наглая ложь. – Рамзи посмотрел на нее очень внимательно. Он явно был зол, но одновременно и озадачен. Казалось, ему хотелось ей верить.
– Это правда, милорд. Я желала только мира между нами. Возможно, даже больше, чем мира… – Сесилия сделала маленький шажок в его сторону. – Поверьте, все, что я говорила вчера, чистейшая правда. А все, что произошло между нами, было настоящим.
Но тут судья вдруг взглянул на нее с отвращением и сквозь зубы процедил:
– В вас нет ничего настоящего. И манеры, и даже имя – все ложь. Ваши поцелуи – разменная монета, а ваш пол – оружие. Не рассчитывайте, что я снова позволю себя обмануть.
Сесилия промолчала. Было очень трудно сделать вид, что жестокость Рамзи ее не ранила. Хотя после стольких лет унижений она научилась изображать безразличие. Детство, проведенное в доме викария Тига, конечно, научило ее скрывать эмоции. Иначе она не смогла бы вынести оскорбления, которым подвергалась в университете.
Сесилия всегда старалась быть твердой. Она умела отвлекаться и защищаться от варварства мужчин и осуждения других женщин.
Тем не менее Сесилия осталась мягкой и уязвимой, поэтому всегда страдала от душевной боли, подвергаясь подобным нападкам. Собственная мягкость безмерно раздражала, но она не могла что‑либо изменить, ничего не могла с собой поделать.
Оскорбления всегда причиняли ей острую боль. Обжигали. Обижали и унижали. Как правило, если не заставляли чувствовать себя слишком большой, неуклюжей и достойной презрения, то давали понять, что она как личность совершенна ничтожна.
Почему мужчинам позволительно причинять женщинам боль и считать это правильным?
Почему этот огромный шотландец мог так спокойно стоять в самом центре хаоса, в который превратилась ее жизнь? Почему он старался разодрать ее душу своими ледяными когтями? Можно подумать у него было на это право…
Неужели это правосудие, если такой человек, огромный и надменный, считает себя истиной в высшей инстанции?
