И тут становилось тяжело дышать от мысли, насколько она готова на все ради Игоря. Принести себя в жертву моей жизни? Серьезно? Ради чего? Игорь ведь не ее… Да что вообще у этой ведьмы в голове? Не похожа она на полную идиотку. А, может, она ради исследований? Это было бы принять гораздо легче. Хотя, разве одержимую работой женщину легче вылечить, чем одержимую другим мужчиной? Моя мать предпочла хирургию семье. Но, может, она не смогла полюбить отца, и ей просто ничего другого не осталось?
Последнее время мысли о прошлом переплетались с настоящим. Я вынужден был вспомнить, когда во мне поселилась эта глухая ярость на брата и не только. Я терпеть не мог выскочек-любимчиков ни в школе, ни во взрослой жизни. В школе задирал таких мальчишек, а повзрослев, избегал иметь с ними дела. Но когда завел себе стаю беспризорников, увидел будто со стороны, что моя злость стала до боли карикатурной. Я посмотрел на себя иначе, как если бы был собственным отцом. Когда все видишь, но не от всего можешь защитить… И это по-своему больно. Беспомощность перед обстоятельствами бесит гораздо больше.
Вот и сейчас предложение Горького сидеть тут и не отсвечивать нервировало.
Я слышал, как Ива то замирает в тишине дома, то включит воду, то включит чайник… Эти обрывки ее присутствия успокаивали. Я провалился в сон через неопределенное время, а проснулся весь мокрый от пота.
— Ты как? — послышалось хриплое.
— Пить хочу… Ты спала?
— Нет. — Она поднялась с кровати, а я еле разлепил глаза.
Чувствовал себя гораздо лучше. Плечо предсказуемо болело и почти не шевелилось, но к этому не привыкать. Когда Ива вернулась, я залюбовался ей. В растянутой выцветшей футболке она мне нравилась не меньше, чем на каблуках.
— Что ты так смотришь? — смутилась она, заправляя прядь за ухо, и подала мне чашку воды.
— Ты красивая очень. Мне нравится смотреть. Спасибо. Что ты дикая такая?
— Я — не дикая. Ты просто…
— Что?
— Думаешь, отвесишь комплимент, и все станет нормально?
— Думаю, надо довести тебя до оргазма, а то ты напряженная какая-то с утра.
— Черт, сколько тебе лет? — усмехнулась она нервно.
— Тебе хватит. То, что ты старше, не чувствуется, поверь. Даже наоборот.
— Ну конечно! — Ива собралась подскочить с кровати, но я сцапал ее за футболку и дернул себе в руки. — Ну что ты делаешь?
— С каких пор признаком зрелости для тебя является эмоциональная черствость, равнодушие и импотенция? — Я навис над ней, серьезно глядя в лицо.
— Что? — вдруг прыснула она, а я снова залюбовался. Улыбка у нее была ну очень притягательная. Хотелось поцеловать ее, пока улыбается, но это пока что недосягаемая цель. — Ты так буквально все понимаешь.
— Ты не объясняешь, чтобы я понимал. Ты меня хочешь завести, вывести из себя, наорать, подраться… Ну и нарваться на предсказуемый ответ — чтобы я тебя оттрахал до звезд, потому что сама ты со своими эмоциями не справляешься.
Усмешка сползла с ее лица, и в глазах застыло удивление. Я сгреб ее в объятья и прижал к себе. Ива не сопротивлялась. Уткнулась мне в грудь и затихла.
— И откуда ты такой взялся? — поинтересовалась хрипло.
— Какой?
— Ты… не знаю… дерзкий слишком. Прешь напролом.
— Это плохо?
— Ты не понимаешь слова «нет».
— Ты не говоришь мне «нет». Ты пробуешь меня на прочность.
Ива только задышала реже, принимаясь бороться со своими одержимостями. А мне захотелось спросить, чувствует ли она себя сейчас такой же уверенной в своем решении спасать меня любой ценой. Но я не стал. Хотелось передышки. Да, обстоятельства загнали Иву в мои лапы, но разве будет еще такой шанс? Нет.
— Откуда столько шрамов? — вдруг поинтересовалась она, приподнявшись на локте. А когда коснулась пальцами груди, я прикрыл глаза, стараясь не дернуться. Ее интерес слишком взбудоражил. Я бы сказал — нездорово. Ива ничего не обещала этим вопросом и касанием, но зверь внутри чуть не взвизгнул от счастья и не принялся вилять хвостом. Он считал эту женщину запредельно недосягаемой. И мне это очень не понравилось.
— Не помню, — проворчал я.
— И кто из нас дикий? — Ива убрала пальцы. — Объясни, что сейчас вообще происходит? Кто хотел тебя убить в больнице?
— Мне мстят за то, что мешаю незаконному бизнесу, — рассеяно отозвался я.
— Это — твоя работа. Ты же не один такой.
— Я изымаю у этого бизнеса подростков, которых они воспитывают для своих целей. Это просто уже дело принципа — наказать меня за это.
— Мы с тобой не так уж и похожи. Я не ищу смерти.
И снова сквозь зубы едва не просочился вопрос, почему тогда наши сердца стучат одинаково.
— Я не ищу смерти. Я просто не позволяю распоряжаться чужими жизнями.
Я сел на кровати, оценил свое состояние как более-менее сносное и направился в душ. Стоя под струями, я думал, что если бы можно было выдрать из себя зверя, я бы побил его головой о кафель. Радуешься от любого ее прикосновения?! Придурок! Она ради Игоря не пойми на что готова. И меня будет с ним сравнивать. Но я никогда этого сравнения не выдержу. Я всегда буду ему уступать в ее глазах.
— А Горький тут что, не живет? — поинтересовался я, входя в кухню в одном полотенце на бедрах.
