В общем, все было очень плохо и в России, и в моем селе, и в моей жизни. А куртка-пальто стала неким катализатором, делающим мое существование в школе просто невыносимым. Но родители не могли купить мне новую одежду, и страдания мои росли день ото дня. Помню, как собирала по селу бутылки, мыла их и сдавала, чтобы купить тетрадки и учебники или хлеб. Находить бутылки в большом количестве мне помогала логика. Я понимала, что пьянствующие на улице люди обычно прячутся в закоулки, подворотни, тупики, подальше от милицейских глаз, и пьют они ночью. Поэтому я отправлялась собирать богатый урожай звенящего добра по утрам и чуть не плакала, когда мне попадались разбитые бутылки. Однажды я нашла десять чистеньких и целых бутылок за газетным киоском. Радуясь находке, я ничего вокруг не замечала, с упоением укладывала в пакет одну за одной. Вдруг из забытья меня вывел скрипучий голос какой-то старой алкашки. Оказывается, она раньше меня набрела на эти сокровища и ходила домой за пакетом. Она наорала на меня и оставила ни с чем. Униженная и обделенная, я шла домой и плакала. Счастье было так близко, и его отняли. Всю мою жизнь это ощущение повторяется. Девяностые годы – это страшные времена, воспоминания о них до сих пор портят мне настроение.
Как-то я увидела, что в папином шкафу висит синяя болоньевая куртка простого кроя, без капюшона, манжет и пояса.
– Чего она у тебя бесхозная висит?
– Да тут около кармана дырка, – ответил папа. – Другу помогал трубу железную нести, зацепил и порвал. Зашивал, но вид испорчен.
Меня же дырка нисколько не смутила. Я нашила поверх нее лейбл от китайских джинсов. И забрала эту синюю куртку себе. Все-таки она лучше, чем сиреневое убожество. Эта хотя бы не мала мне. Уж лучше пусть болтается на мне и я закатаю рукава, чем продолжу каждый день надевать распроклятый отголосок бесследно ушедшего детства.
Кстати говоря, куртка не выглядела на свой преклонный возраст (папа говорит, что купил ее до моего рождения, и если я стала носить ее в четырнадцатилетнем возрасте, то куртке уже стукнуло лет восемнадцать). Надо мной перестали смеяться, думая, что это новая вещь, а я сделала очень важный вывод: в жизни необходимо уметь пускать пыль в глаза окружающим. Пусть ты беден и жалок, но если ты гордо держишь осанку и хорошо одет, то люди будут относиться к тебе как к человеку, а не как к черни. Кстати о гордой осанке. Как раз до девятого класса я очень плохо училась в школе. Мне не хотелось ничего делать, и я с унылым видом таскалась в школу, чтобы просто отсидеть уроки, получить свои двойки и тройки и поплестись домой. Мне было непонятно, для чего я появилась в этом странном мире, где все происходит наперекор моим желаниям, где лучшие места уже давно заняты, а очередь на них прописана на сто лет вперед. Я уже в детстве поняла, что мы все приходим в этот мир с разными возможностями, кто-то богаче, красивее, сильнее, сообразительнее, наглее, изворотливее, а кто-то – как я и мои родители – добрые и сентиментальные простофили, на которых все катаются и которым ни в чем не везет. Тотальное разочарование в жизни и боль от предопределенности кипели в моих детских мозгах, разрывали их в клочья и вытесняли все остальные мысли. Только к девятому классу мне удалось взять себя в руки. Неожиданно для себя я вдруг влюбилась в учебники и стала запоем читать историю, географию, биологию, засыпала в обнимку с задачниками по химии, физике и тригонометрии. Все школьные предметы увлекали меня настолько, что учебников было мне мало и я штудировала пособия для поступающих в вузы и студентов различных специальностей. Ни один учебный день не проходил для меня зря: по всем предметам я получала пятерки и любовно поглаживала свой дневник, страницы которого пестрили красными записями. Наверное, в эти моменты я была похожа на Голлума, корчившегося в припадке лихорадочной любви к прелести. Вместо кольца меня будоражили мои пятерки. Я стала чувствовать себя белым человеком, который ничем не хуже других. Ведь мои богатые одноклассники платят за медали, а я получу ее сама. Меня распирали гордость и желание шагнуть во взрослую жизнь. Мне казалось, что я все смогу, если буду очень стараться. Я ведь тогда не знала, что все равно не смогу устроиться в жизни так же удобно, как мои богатые одноклассники. Медаль и диплом оказались для меня не билетом в жизнь, а предметами скорби. Вот зачем было так стараться, слепнуть над учебниками? Чтоб потом работать в банке за восемь тысяч семьсот рублей?
