До сих пор помню оглушительно горький вкус моих мыслей, закружившихся после известия о скорой бабушкиной кончине. Конечно, мне и раньше было известно, что люди смертны. Уставший грешить и томиться на земле дух покидает слабое тело, которое все родные и друзья тщательно оплакивают, каждый из собственных побуждений. Я читала книги о таких происшествиях, видела по телевизору фильмы с подобными сценами, содрогалась всем существом, когда случалось повстречать на улице похоронную процессию. Но неужели это горе обрушится на мою семью?
Я не верила, что бабушка умрет. Не верила даже тогда, когда родители спешно делали генеральную уборку и косметический ремонт нашего маленького саманного домика, купили новую одежду для бабушки, чтобы в ней ее похоронить, тапочки из синего войлока на пробковой подошве. Даже сейчас, по прошествии двадцати лет, мне жутко понимать это: мою бабушку, дорогого и близкого человека, нарядили, положили в деревянный ящик, обитый красной тканью, и закопали в землю под аккомпанемент моих рыданий. Конечно, не только моих, но слышала я только себя. Меня разрывало от непоправимого горя.
Даже во время приготовлений к этой жуткой процедуре я отказывалась верить в реальность происходящего. Казалось, вот-вот грусть и боль слетят с лиц родителей и они весело завопят: «Как мы тебя разыграли?! Все хорошо и всегда будет хорошо. Все живы и здоровы». Бегая за хлопочущими по хозяйству родителями, я спрашивала у них:
– А бабушка правда умрет? А когда? И что мы тогда будем делать?
Порой мне было даже интересно, что будет, если бабушка умрет. И как-то даже не было особенно страшно, поскольку тогдашний мой жизненный опыт позволял мне верить в то, что любую неприятность можно устранить. Тогда я еще не понимала, в каком мире живу, и надеялась, нет, твердо верила, что с послушными и добрыми детьми не случается ничего неприятного. А если и случается, то все поправимо. Хотя я маленькая и беспомощная, но у меня есть родители, которые всегда придут ко мне на выручку и помогут справиться с любыми напастями. Они же взрослые, им все по плечу, для них нет ничего невозможного. И я никак не могла осознать, что смерть – это навсегда и с этим никто никогда и ничего не поделает
Бабушка умерла. Это был понедельник, 19 октября 1992 года. Проклятый неумолимый рак ее съел. И никто не смог ее спасти. Я случайно услышала, как родители накануне бабушкиной кончины обсуждали предложение хирургов районной больницы, где лежала бабушка, сделать ей операцию по удалению опухоли. Уже всем было ясно, что она теряет силы, высыхает на глазах, что метастазы разошлись по всему телу и операция бесполезна. Тем более в возрасте семидесяти четырех лет сердце могло не выдержать длительного погружения в наркоз. Даже при начальной стадии рака операция может оказаться бесполезной, а тут – четвертая степень рака желудка. Но алчные хирурги настаивали. Им же важнее получить деньги. А на то, что человек все равно умрет, а семья отдаст последние деньги, – плевать. Только после вмешательства опытного терапевта, лечившего бабушку, бессовестные хирурги отстали.
Помню момент, когда я последний раз в жизни видела бабушку живой. Восемнадцатого октября, в воскресенье, мы пришли к ней в палату. Она сидела в кровати, укутавшись одеялом до пояса, верхняя часть ее туловища утопала в подушке, которая вертикально прислонилась к спинке кровати. Бабушка будто выцвела, стала прозрачной и полностью седой. Даже ее брови, которые до помещения в больницу были темными, побелели. Говорила бабушка медленно, как будто это причиняло ей боль, почти не жестикулировала. Было заметно, что каждый звук, каждое движение даются ей с огромным трудом. Я не помню, что она говорила. Я помню, что говорила я. И спустя двадцать лет чувствую себя виноватой.
– Мам, пойдем уже домой! По телевизору уже мультики начались. Мы опоздаем.
Бабушка слабенько улыбнулась, глаза стали влажными, и она тихо сказала:
– Идите домой. Я как раз посплю немножко.
Ну не могла я поверить, что она скоро умрет. И не могла представить себе, что это случится настолько скоро – уже на следующий день.
– Саша, пойдем, простишься с мамой, – выпалила моя мама, прибежав из больницы следующим утром.
И родители пошли вдвоем. Я провожала их взглядом, сидя на подоконнике. За окном шуршала золотыми листьями теплая осень. Прохожие спешили по своим делам. Несли покупки, торопились в гости, да мало ли куда они могли отправиться. А мои родители, не глядя друг на друга, опустив головы, побрели в больницу. Сестра была в школе. А я сидела на подоконнике в ожидании горя. И мне, пятилетней девочке, казалось, что я уже достигла своего предела существования. Что мне уже ничего не надо. Что мне уже ничего не положено, потому что все запасы радости на земле закончились, а мне не хватило, ни крошки не досталось. Что эта боль близкой потери навсегда стерла во мне способность ощущать что-то кроме нее.
Откуда ни возьмись появились соседи, знакомые, едва знакомые, совсем незнакомые. Суетились, причитали.
