Надоевшие гости, переругиваясь, грохнули дверьми своей «Нивы» и, тарахтя «глушаком», попукивая, покатили к своему месту рыбалки. Мы с Мишаней разрезали последний огурец, натёрли половинки солью и выпили по крайней за утреннюю зорьку. Правда, красивый тост? За утреннюю зорьку! Мы тогда не знали, что эта положительная эмоция, по сути, была последней на эти выходные.
Два заведённых будильника на мобилах сработали практически одновременно. Наверное. Во всяком случае, я этого не слышал. Остальные, думаю, тоже. Мишаня, укутанный с головой в спальник, всю ночь мычал и сучил ногами. Возле потухшего костра лежал недоеденный гнусом Витёк. Свежий утренний ветерок шевелил его волосы, фаршированные дохлыми комарами. Я проснулся первым. Как-то неестественно горело лицо. Захотелось под душ. Открыв второй глаз, мысль о душе оставил в покое, но к реке пошел. Пока шел, снял сапоги и штаны. Зашел по колено в воду и понял, что забыл снять носки. Вода была по-весеннему прохладной и приятно освежала непомещающееся в ладони лицо. Головастики и мальки шарахались в стороны, объединившись в стаю, водомеры выписывали восьмёрки, весело гоняясь друг за другом. Выходя на берег, стукнулся о колышек, за который была привязана наша лодка. Почесал коленку… Странно. Колышек, палатка, Мишаня и Витёк есть, а лодки нет.
– Лодки н е е е т!!! – заорал я, ещё не до конца оценив трагедию.
– Н-е-е-е-т – н-е-е-е-т! – пронеслось над речкой и утонуло в утреннем тумане.
– Суки! Это эти суки! – орал Витёк, тряся башкой, из которой сыпались сушеные мумии москитов.
– А удочки там… спиннинги наши? – неуверенно спросил Мишаня, ёжась от утреннего холода.
– Всё в лодке было! Я же на утро всё приготовил, – мечась по берегу и заламывая руки, стонал Витёк. – Откуда взялись эти сволочи?
– Уроды! – непедагогично ругался Мишаня, почему-то ставя ударение на первую букву.
После недолгого совещания, благо водка и пиво были надёжно спрятаны и не пропали, было принято решение сформировать боевой отряд и послать его по следу. Витёк уже было начал «формировать», но был тут же послан в две разогретые пивом глотки. Причем в издевательской форме с упоминанием его крылатого выражения: «А вы водку пьёте?».
После нескольких кругов вокруг нашего стойбища было сделано заключение – лодка не уехала. Она ушла своим ходом. По реке. Сволочи, или как их? Уроды подплыли к нам ночью на чём-то, спокойно отвязали нашу кормилицу и увели, пока некоторые алкоголики костёр храпом тушили. Как в анекдоте, честное слово! Мы с Мишаней приняли решение, что, как наиболее ответственные, останемся в лагере охранять то, что ещё не успели украсть. А Витёк, как наиболее слабое звено нашей якорь-цепи, взяв дрын от костра и кухонный нож, идёт вниз по течению за нашей лодкой. Потом подумав, догнали его, и нож, от греха, отобрали. Он и так был страшен! Рожа красная и раздутая от укусов, из башки комариные трупы валятся… Такому и без ножа всё отдашь! Договорились, что если что… – кричит пусть, короче!
Через четыре бутылки пива и грамм четыреста… вернулся трезвый Витёк. Не злой. Печальный какой-то. С его слов, он прокрался в стан неприятеля, но там уже никого не было, а колея от «Нивы» уходила в поля, в сторону посёлка. При детальном обследовании воровского логова Витёк сделал вывод, что преступники уехали с рассветом. Кострище было ещё тёплым, но тлеющих углей уже не было, о чём говорили его перепачканные золой руки и лицо. На берегу явно обозначалось большое мокрое пятно, усеянное рыбной чешуёй различного размера, а также явные следы волочения. А посему Витёк сделал официальное заявление:
– Наша лодка принимала участие в преступлении и является главной уликой в браконьерстве, что неумолимо карается по всей строгости закона.
Помешивая в казане картошку с тушенкой одной рукой и разливая по стаканам водку другой, Мишаня, само спокойствие, интеллигентно спросил:
– Слышь, Витёк, чё ты нам тут горбатого лепишь?
– А то, что сматывать нам нужно отсюда удочки! – заорал Витёк.
– А ничего, что кто-то самый умный все удочки в лодку уложил? – съехидничал я, нарезая зелёный лучок. – Нам и сматывать по твоей милости нечего!
– Японский спиннинг «Ямамото» я тебе никогда не прощу. Руководитель полётов, блин! – жестом приглашая к столу, сказал шеф-повар Мишаня.
Авторитет Витька не то чтобы пошатнулся, он накренился, как Пизанская башня, и, поскрипывая, держался на последнем целом кирпиче. Он это понял, когда не увидел стакан возле своей миски. Вернее, стакан-то был, но пустой. А своими мы уже чокались!
– Самообслуживание, – не глядя на Витька, сказал Мишаня, нагло выбирая мясо из картошки.
Понятно, что посуду после обеда и ужина мыл Витёк. Молча. Без рыбалки спиртное и пиво закончилось быстро. Нечем было отвлечься. Практически каждый час Мишаня вспоминал о безвременно ушедшем спиннинге «Ямамото», а Витёк шепотом, но чтобы нам было слышно, измученным голосом говорил:
– Сколько можно? Я же уже извинялся!