Мои девяностые: пестрая книга полностью

— Можно ли сказать, что в 1990-е вы были на полумаргинальном положении?

— Да, конечно.

— Вас это не смущало?

— Абсолютно не смущало. Это, в сущности, была для нас идеальная модель жизни. Когда я говорю, что жизнь была смешная, это же не к тому, что все смеялись... Это к тому, что был момент просветления. Вот просто ты просветлел на лицо — и все.

— Чем вы этот момент просветления объясняете?

— Вот как это объяснить? В советское время ты или в филармонии, или в кочегарке. У тебя звания, концерты, квартира в центре, армянский коньяк, отдых в Болгарии, «Утренняя почта», и твоя публика — все население страны. В нынешнее время, как бы буржуазное, все то же самое, только с поправкой на шоу-бизнес и другие нули. А тогда была беспросветка. И в этой абсолютной беспросветке жить было хорошо, спокойно. В том смысле, что можно не принимать в расчет посторонних и чуждых тебе соображений.

Потому что ни на что не рассчитываешь. Потому что ничего не ждешь извне. Осуществляешь святой принцип жизни: не верь, не бойся, не проси.... Не веришь — тебя, слава богу, ни под чьи знамена не призывают; не боишься — у тебя ничего нет, а потому ты никому не нужен; не просишь — того, что тебе надо, ни у кого нет, так о чем же просить? Сейчас-то опять начали призывать под знамена. Готовятся к выборам и, опозорившись с этими мерзопакостными политическими уродами, вроде нового комсомола, опять подбивают клинья к музыкантам. Делают это через всем известных, достаточно приятных людей вроде Бориса Гребенщикова. Этим летом все начнется, вот увидите. Уже готовы афиши. Разве не смешно, что неформальную культуру поддержат сверху теперь?

— Ну, это уже было в 1986 году: неформальные объединения, проплаченные рок-фестивали.

— Да, все по кругу, как в дурном сне. И опять этот вопрос: «С кем вы, мастера культуры?»

— Мне кажется, вы так хорошо относитесь к 1990-м, потому что в этот период на вопрос «С кем вы, мастера культуры?» могли спокойно отвечать: ни с кем.

— Именно так оно и есть. Мы совершили пару ошибок, но, слава богу, по глупости, а не из подлости. Ну, контракты заключали с нами надувательские, а мы ушами хлопали, так ведь кто тогда что понимал про эти контракты?.. И все-таки такое время, как 1990-е, не могло долго продлиться. Оно все-таки требовало слишком мощных индивидуальных усилий. Для меня-то это было по кайфу. Не уверен, что для всех. Какой-то протуберанец тогда возник, вспыхнул, а потом исчез. Наступила стагнация, что естественно. Нормальная температура после кратковременного повышения.

— Как вы думаете, для тех из вас, кто выжил в то время и оказался в нынешнем, депрессняк был неизбежен?

— Абсолютно неизбежен. Как после всякой передозировки. И каждый сам выбирается из этого, находит свой путь.

— Каким вы видите для себя этот путь? Что помогает после того, как такое время пройдено? И что остается после?

— У меня развалилась семья как раз на рубеже — ровно в 2000 году. И был депрессняк, такой запой мощнейший, на пару лет. Спасло то, что дети были. И потом, я никогда не упирался в музыку. У меня еще, например, были лошади. Я работал на конюшне довольно долгое время конюхом, инструктором по верховой езде. В лес водил конные группы верхом. В какой-то момент мы прекратили записывать пластинки и года три-четыре вели затворнический образ жизни. Никакой вокально-инструментальной активности. Удачно получилось, что можно было писать музыку для фильмов, спектаклей. Удачно, потому что избавляло от необходимости писать песни со словами.

— А почему?

— А потому что не о чем было петь. Музыку можно писать хотя бы и об этом, со словом уже так не получается.

— Есть ли сейчас шанс у молодого музыканта вести полумаргинальное существование, играть хорошую музыку и не оказаться в нищете?

— Есть шанс. Но немногим он нужен, и потому нет разницы между роком и попсой, что бы по этому поводу ни говорил Шевчук. Сейчас, при застое, в материальном плане проблем нет, на еду и жилье, другие необходимые вещи всегда можно заработать, не прогибаясь.