— Да, но это некоторое к ним предисловие. Школу я закончила в 1995 году, а уже в 1996-м пошла работать в тульскую городскую администрацию. В промежутке я съездила в Канаду поучиться немножко английскому языку и вернулась оттуда большим патриотом. Надо сказать, что до сих пор в душе моей этот огонь патриотизма угаснул не совсем. То есть, я съездила, пожила, поучилась с большим успехом, но мне не понравилось. Мне было семнадцать лет, и я приехала с двумя убеждениями: во-первых, что надо жить в России, потому что здесь что-то происходит, а там ничего не происходит, а вовторых, не прямо сейчас, но я буду жить одна, сама. Вот такие две мысли овладели моей юной головой. Опять же, это не то чтобы имеет прямое отношение к вопросу. Так вот, это уже были такие девяностые-девяностые, в смысле девяностые хронологические.
Каждый легко вспомнит разнообразные приметы этого времени. В моем случае это была наша тульская администрация. Там регулярно отключали отопление, потому что платить было нечем, и там был собачий холод. Все включали электрообогреватели, в результате вырубалось электричество. Я помню, как у меня в очередной раз хрюкнулся компьютер, и я придумала остроумный способ обойти все эти трудности. Мне надо было какую-то бумагу распечатать. Я думаю: «О, а у нас же есть машбюро», им никто не пользовался, потому что все уже набирали на компьютерах. Но ведь оно же есть. Думаю: «Пойду-ка я туда». И я, значит, написав на листочке свою бумагу, пошла в подвал в машбюро и обнаружила там теток, которые, завернувшись в платки, пьют чай, и говорю: «Мне б бумагу распечатать». Они говорят: «А нечем». Я говорю: «Как нечем, вы же печатные машинки». «Мы электрические печатные машинки». «Тьфу ты, черт, прогресс там, где его не надо». Зарплата, помню, была у меня 400 000 неденоминированных рублей, но платили ее вовремя, что по тем временам была большая редкость. В «РИА Новости», где я оказалась после Тульской администрации, зарплату вовсе не платили, но это все меня только веселило. Когда вам двадцать лет и у вас нет детей, которых вы должны кормить, то все это ужасно развлекает. Обедала я тогда не каждый день, но это вписывалось в образ Растиньяка, покорявшего Париж, — литературные ассоциации очень помогали. Я ж читала это все, что полагается в таких случаях. По Бальзаку полагается так: некоторое время жить на чердаке, греться на свечке, заворачиваться в простыню и состоять в должниках у всех лавочников. Но в московских реалиях последний пункт был невозможен: никто тебе ничего в долг не отпускал...
— А потом еще в Государственной Думе!
— Когда я сейчас пытаюсь изложить свою трудовую биографию, я понимаю, что этот мой приезд в Москву совершенно выглядит в глазах нынешних людей неправдоподобным сюжетом. Какие-то связи же должны были иметься могучие, какой-то тайный замысел... Но ничего подобного не было. Просто грамотные люди, владеющие приличным русским языком, тогда нужны были везде. А если они еще и по-английски читать умели, то вообще бесценные кадры. Задним числом это время кажется временем неограниченных возможностей. Анекдот даже был такой: «Читать-писать умеешь? В правительстве работать хочешь?» Это был анекдот про питерских, я не была питерской, но какая-то первоначальная, достаточно случайная рекомендация дальше тебя уже запускала куда-то, если ты вообще хотел работать.
Применительно к 1990-м я часто думаю вот о чем: то поколение, которое сейчас находится у власти, люди 1950-х годов рождения, пресловутые советские бумеры, очевидно косплеят свою идеальную эпоху — 1970-е годы. То есть хотим, как при Брежневе, только без советской нищеты, без дефицита. Понятно, да? Большая страна, порядок, соперничество с Америкой, какая-то идеология на телевидении, государственная поддержка кинематографа, КГБ за всеми приглядывает, диссидентов держат в страхе, но при этом нет очередей и есть туалетная бумага. Хочешь — и за границу можно ездить. Вот они реализовали свой идеал. Пройдет еще некоторое время, и эти замечательные люди сойдут с исторической сцены, сопровождаемые аплодисментами.
— У меня другой вопрос (на ваш я ответ не знаю). Когда мое поколение начнет забираться на всякие командные высоты, будем ли мы косплеить 1990-е? Конечно, заглядывая в свою душу и спрашивая, в чем мой социально-политический идеал, что вообще бывает в жизни хорошего, что я начну перечислять? Парламентаризм и свободные выборы, свобода слова, пресса, которая пишет, что хочет, свобода культурной и интеллектуальной жизни без государственного пригляда, даже если без государственной поддержки. Бог бы с ней, лишь бы за руки не держали и не прикрывали всякие источники информации.
