В туалете, чтобы было удобно, снял штаны полностью. Был несколько «бухой», некоторое время поспал на стульчаке, а потом, все позабыв, вышел «в люди», так и забыв штаны с трусами в сортире шикарного «Boing’а».
Воришку вокзального попросила замечательная английская бабушка посторожить ее вещички. Вот было изумления и радости ему… (Чем кончилось, пока не знаю.)
Унылый, томный пидор, которому в аэропорту Лондона делают маникюр.
Сумасшедшая, размахивающая руками еврейка, в очках и с волосатыми ногами, в школе «Berlitz». И смиренная, ничего не понимающая польская монахиня перед ней.
Или унылый измученный русский или хохол.
Тут, в L.A. (
Мужчина, который долго говорит о чем-то за столом и все время указывает мизинцем то туда, то сюда.
Ох, как же это потом раздражало его жену, как ей было это отвратительно! В какой-то момент это могло стать поводом для совершенно не объяснимого логически скандала. Постепенное накопление негатива и раздражения, и… этот мизинчик в итоге. «Последняя капля».
Все пропало, все просрано, раскрыта ужасная ложь! Последние под звуки утренней гимнастики уходят «туда» – за шлагбаум.
Она теперь все время смотрит на его мизинчик.
Попробовать следить подробно только за руками.
К чему приводит эта «прелюдия рук»?
Вдвоем сидят в пивнушке. Он знаменит. Она уходит позвонить…
Возвращается, а он уже получил от кого-то по морде. Но ей ничего не объясняет.
(Эта пощечина должна в конце все разъяснить.)
Русские туристы за границей.
Один здоровенный балбес ковыряется с несколькими, видимо, только что купленными, часами. Они, не останавливаясь, тикают на разные лады.
«Наши за рубежом». Возбужденно-подавленные, все в искусственных, химических тканях и такие узнаваемые – ни с кем не спутать.
Русский человек не может быть счастлив так, как понимают счастье представители других национальностей. Рядом со счастьем у русского всегда существует стыд за это счастье, неуверенность в его, этого счастья, долговечности, страх, что оно незаслуженно и Господь за это спросит.
Мне кажется, для русского человека настоящее счастье может быть только в Храме. Там он под Покровом, там он спокоен. Ведь не случайно же у русских счастье совсем рядом со слезами.
Как же так могло случиться, что
Как же можно жить без Веры? Что толку, что тебе объяснят физическое происхождение молнии, а как жить без Чуда? Как жить русскому?
Русское делание. Русское созерцание…
Все-таки даже в этой нищете и пустоте всегда существовала атмосфера для жизни русской души. Погружение. Подробности. В этом погружении и заключается постижение. Не многословие, не суета, а проникновение и разработка. Каллиграфичность существования! Чехов! Он весь на деталях своей каллиграфичности, а уж Бунин и подавно.
Толстой существовал в мире, где каллиграфичность была поддержкой на пути к постижению масштаба. Впрочем, она же была и этим путем.
Достоевский, напротив, шел от масштаба к каллиграфичности. Чехов же – наоборот, как и Бунин.
И всюду в итоге возникал осязаемый, видимый мир. То же Набоков! Только для него «деталь» была наслаждением, лакомством, он ею упивался. Чехов же ею повседневно и обытовленно жил, она для него была средством, не целью.
Господи! Как бы не потерять это ощущение жизни – таинственное и волшебное!
Танцующий в «капучино» сахар.
«Ну вот, это наш первый скандал на твоем языке». (Из некой пьесы)
Нашел записку, признание. Каракули с жуткими ошибками. Долго читал, улыбался, потом взял красный карандаш и аккуратно исправил ошибки…
Что потом?
Она:
– Я, наверное, самая ревнивая женщина на свете.
Он (твердо):
– Нет. (И вышел в ванную.)
Пауза. Ее изумление и обида. Долгое молчание. До изнеможения самомучения. «Кто же та… самая ревнивая?»
Постоянное ощущение утраты. Утраты чего-то важного, естественного… и единственного.
Неизбежность, несбыточность, невозвратность – три субстанции человеческого бытия.
А. не может терпеть, даже если на нее лают собаки.
Все-таки «кино» – это не просто пересказ сюжета. Это пластико-ритмическое мышление. Соединение ритма пластики и цвета, температур и режимов.
Тонкость начинается там, где кончается необходимость пересказывания сюжета. Но тут важно и не опуститься до шифрования пустоты. «Классика», как мне она видится, и есть то самое, волнующее всех, наполнение. Эмоция, масштаб мышления и способ выражения!
Но «пилотаж» еще возможен и в том, когда «как» становится тем «что». Великое дело, когда это «как» не погибает в чистой форме.
