Дальше Влахов начинал фантазировать, каждый раз по-новому. Как двойник попал в кошку, та завопила и напугала молочницу, которая оступилась и пролила молоко; или в курицу, влетевшую с перепугу в грузовик, прямо к шоферу, а тот — в обморок, а грузовик — в витрину…
Ради этой всегда разной концовки Петя готов был еще и еще слушать одно и то же.
Почему же все-таки отец пил?..
Может, было что-нибудь, чего Петя не знал?
Почему в последние годы жизни матери отец даже трезвый не разговаривал с ней?
Или лежал на своей кровати, не раздеваясь, сняв сапоги и поджав под себя ноги в теплых дырявых носках, делая вид, что спит, или уходил в коридор, начиняя табаком гильзы, и молча курил, потягивая носом.
Почему?..
Прежняя неприязнь к отцу, которую Петя, живя с бабушкой, бессознательно подогревал в себе самыми жгучими горькими воспоминаниями и которая укреплялась в нем безразличием Ивана Никаноровича к судьбе сына, уступала место запоздалому сожалению, очень похожему на раскаяние. А что, если он чего-то не понял, ослепленный детской обидой, и, видя лишь одну сторону, своими руками оттолкнул то, чего ему так не хватало, — мужское участие и отцовскую дружбу?..
Мысли его прервали. В комнату набился народ. У дверей стояли Евгений Константинович, физик и Лида. Сафар Бекиевич моргал, уставившись в пол, Ларионов мял шапку, с молчаливым неодобрением посматривая на старух, которые, как но команде, негромко завыли. Сначала это были приглушенные взвизгиванья и стенания, потом они вылились в заунывную речитативную мелодию, которую подхватила и Ефимовна.
У гроба уже толпились. Петю легонько толкнули в спину, все расступились. Он не сразу понял, чего от него хотят, и стоял, растерянно озираясь.
— Пройди, парень. Простись с родителем, — наставительно сказал кто-то.
Петя подошел. Лидия Евстафьевна судорожно всхлипнула и отвернулась.
Ефимовна припала к лицу покойника, бормоча и обливая его слезами. Когда ее подняли, все взгляды осуждающе и укоризненно, как показалось Пете, обратились к нему.
Он деревянно согнулся и приложился губами ко лбу Ивана Никаноровича. Лоб стылый, влажный от слез Ефимовны.
Петя внутренне содрогнулся.
Прикосновение к смерти…
В день похорон матери ему было одиннадцать лет. Тогда это воспринималось иначе…
Поднялся ветер. На кладбище сыро, холодно. Дуло с гор, и мокрые хлопья снега липли к кустам и веткам, обнесли бок автобуса вместе со стеклами, но только с одной, наветренной стороны, обращенной на юго-запад, отчего неузнаваемо изменились привычные очертания.
Кладбище было похоже сейчас на искореженный, изломанный бурей лес с нелепо торчащими вверх покалеченными «стволами» из дубовых и железных крестов, вкопанных недавно и покосившихся от времени, из столбов с навешенными на них решетками, и каменных пирамидок, понаставленных так близко друг к другу, что между ними трудно было протиснуться; лес, в котором уцелело несколько деревьев — старые акации, два кривых граба и плакучая ива, тонкие ветви ее висели, как спутанные седые пряди.
Ноги мерзли от рыхлого талого снега, разъезжались на глинистой дорожке между еле заметных просевших могил, оставляя желтые следы. Их тут же припорашивал снег.
После этого тягостного, немыслимо длинного дня желтый цвет долго будет преследовать Петино воображение.
…Желтые, скрученные в трубку листья, облитые ледяной глазурью, желтая яма, вырытая на краю кладбища, у обрыва, желтые слипшиеся комья земли, его собственные ботинки, по самую щиколотку увязающие в глине, насыпанной кучей возле могилы, желтая разлохмаченная веревка, на которой опускали гроб…
Сафар Бекиевич взял Ларионова за локоть.
— А я и не знал, что у Влахова есть отец.
— Мало кто знал, — сказал Евгений Константинович. — Мальчик, видимо, стыдился отца. Старик беспробудно пил, жил ущербно. И умер плохо… Мне рассказывала Петина бабушка.
— Вы пойдете на поминки? — понизив голос, спросил Сафар Бекиевич.
— Нет. Не могу. Мне претит этот обычай. В доме — горе, смерть. А люди пьют, едят, иногда даже поют песни. Однажды мне пришлось быть свидетелем драки на этих самых поминках.
Физик одобрительно сжал его руку.
— Вы правы. У нас, у балкарцев, тоже есть что-то подобное. Да и у кабардинцев. Но без спиртного. Честно говоря, меня беспокоило, как вы рассудите. Оставить вас одного я не хотел, а идти… это самое…
— Вы удивительно милый человек, — тихо сказал Ларионов. — Спасибо вам.
— Ну, что вы.
— Знаете, я не раз думал о смысле народных обычаев, связанных с погребением. Ваши мне нравятся больше. Например, отсутствие женщин на кладбище. Отплакали, отгоревали дома, и все… Хорошо и то, что у вас не принято долго держать умершего: в тот же день похороны. Что же касается разных религиозных отправлений, то они всегда одинаково лицемерны.
— И потому — гадки, — потопав ногами, согласился Сафар Бекиевич. — Видели бы вы, как после таких похорон мулла и его присные делят деньги, полученные за свою службу, как алчно расхватывают ковры и материю, которыми покрывают покойника на носилках, прежде чем положить его на место вечного успокоения…
— Я видел, — кивнул Ларионов.
