Сафар Бекиевич помолчал, подвигал челюстью.
— На поминках мне тоже как-то пришлось побывать. Не мог отказаться. Семья, правда, культурная, хорошая… Посидели, это самое… выпили по рюмочке, без речей, без громких разговоров. Я даже засомневался: может, нужно, думаю? Родственники немного оттаяли, поуспокоились. Возможно, в этом смысл: отвлечься живому человеку от мыслей о смерти, не казнить себя попусту. Ничего ведь не исправишь.
Евгений Константинович пожал плечами.
— Пожалуй. Понять я еще могу, но принять — нет. Вообще все обряды живые совершают для себя — и поминовения, и памятники. Ради сознания, что ты сделал как нужно, не хуже, чем у людей. А по мне — никаких церемоний, никаких кладбищ. Живым надо воздавать, а не мертвым. Если это человек выдающийся — другое дело… Остальным — крематорий. Я читал, что где-то в Азии есть обычай, запрещающий осквернять трупами умерших почву, воздух и даже огонь. Строят как называемые «башни молчания» далеко в песчаной пустыне, в стороне от жилья. Круглые каменные сооружения без кровли с нишами с внутренней стороны стен. Сюда и кладут покойников. Вокруг вьются коршуны, грифы, — словом, стервятники. Когда люди уходят, через час остается один скелет. Остальное довершают солнце и ветер. Ужасно, конечно, но…
— Нельзя так, Евгений Константинович, — вмешалась Лида, слышавшая их разговор. — Нельзя. Пусть там азиаты как хотят. Да и не верю я, чтобы они такое варварство устраивали… Человека надо проводить в последний путь по-человечески. Вы начнете про пережитки, про то, что раньше верили в загробную жизнь, потому и обряды… Но я не согласна…
— Я ведь не настаиваю, Лидия Евстафьевна. Это мое мнение. Похоронный обряд исчезнет со временем. По крайней мере для простых смертных. Недаром уже сейчас процессии стали редкостью.
Лида покраснела. На глазах у нее выступили слезы.
— Ваша… ваша логика железная, с которой вы ко всему… Бездушие это, вот что… — Она отвернулась и ушла к группе девочек из Петиного класса, стоявших в стороне от могилы, где уже мелькали лопаты и слышны были глухие удары комьев земли о крышку гроба.
— Вопрос деликатный, Евгений Константинович, — сказал физик неопределенным тоном, и трудно было понять, на чьей он стороне в неожиданно возникшем споре.
Но Ларионов понял.
— В том, что я говорю, есть, наверное, нечто сухое, холодное, — понизив голос, признался он. — Пока человек — существо не только мыслящее, но и эмоциональное, а он, надо думать, будет таким всегда, его нельзя лишать того, что питает эмоции. Хотя, казалось бы, незачем брать на себя дополнительные страдания, связанные с церемонией похорон.
— Пойдемте? Надо бы бросить немного земли.
— Пойдемте.
Старухи опять затянули тихую заунывную мелодию. Ефимовна стояла возле самой могилы, бледная, из-под платка выбились седые волосы, ноги — в глине. Она больше не плакала, глядя немигающими, широко открытыми глазами, как мужчины забрасывают яму. Петя с бабушкой стояли поодаль, окруженные ребятами. Там были Алексей, Марико, Зарият, Рита, Оля Макунина — почти все десятиклассники.
— Ты держись, Петя, — шептала ему Марико побелевшими губами. — Ты только держись…
— Что ты сказала?
— Я говорю: ты держись… мы все — с тобой, ты не думай…
— Я не думаю, — сипло ответил он и удивился: голос был чужой, как будто эти слова произнес не он.
Когда все было кончено, народ стал медленно расходиться — кто к машинам, ожидавшим у входа на кладбище, кто на рейсовый автобус.
Евгения Филипповна с Ефимовной подошли к учителям.
— Не откажите, люди добрые, — сказала Ефимовна, поклонившись, — пожалуйте отведать нашего хлеба-соли. На по́минки, значит. Чем богаты — тем и рады.
— Спасибо, спасибо, — смущенно стал благодарить физик.
— Не обижайте нас…
Они пошли дальше — приглашать других. Ларионов и Сафар Бекиевич свернули в боковую аллею. Физик, шедший впереди, остановился, пропуская Евгения Константиновича. Тот, в свою очередь, стал уступать ему дорогу.
— Нет, нет. Идите. У меня, это самое… привычка. Не могу, когда за спиной кто-нибудь, вы уж извините…
— Почему? — недоуменно спросил Ларионов.
Сафар Бекиевич замялся:
— Ну… Я ведь разведчиком был на войне. С начала и до конца. И вот жив. Повезло. А в разведке как? Не дай бог, если сзади — шаги. Все, значит… обошли тебя…
Ларионов посмотрел на него с уважением. Почти полгода они знакомы, и Евгении Константинович считал, что все знает об этом скромном приятном человеке, а тут — новая деталь: толстый, неуклюжий на вид физик ходил когда-то в немецкий тыл «за языком», был, наверное, храбрым солдатом. И мало кому теперь известно об этом.
Они вышли на шоссе и зашагали к остановке.
— Лида не пошла с нами. Рассердилась.
