Усвоив некую, ставшую стандартной для определенного сорта молодежи манеру поведения, которая во всем зависела лишь от последней моды, причем моды самого невысокого пошиба, внешней, утрированной, он не признавал иной точки зрения, кроме своей собственной, и ту немалую часть человечества, которая не носила метровых галстуков, расписанных в семь цветов радуги, не умела отличить латиноамериканского шейка от пляски святого Витта, а бит-оперу, закоснев в невежестве, отваживалась называть какофонией, — эту часть рода людского Эдик считал безвозвратно потерянной для прогресса.
— Интеллектуал? — смерил он Алексея сострадательным взглядом. — Отстаешь от жизни, старик.
Марико взяла Алексея под руку.
— Давайте по старой липовой, — предложила Зарият.
Петя согласно кивнул:
— Заметано. И я не люблю по главной; там женатиков полно. Побалдеть нельзя…
— Опять? Когда ты научишься разговаривать, как все люди? — назидательно сказала Зарият.
— Ну, ладно, ладно, подумаешь…
Они всё еще держались вместе — дружная школьная стайка — Алексей, Оля, Марико, Петя, Зарият и Рита, еще ходили по воскресеньям в кино и в единственное на весь город кафе «Космос», где можно было поесть мороженого и не напороться на пьяных, потому что в других местах подобные заведения давно потеряли свой первоначальный лоск и больше напоминали заштатные забегаловки, где ничего, кроме спиртного, не продают и куда трезвому заходить страшновато.
Но они уже не были прежними, хотя делали вид, что не изменились.
Алексей очень привык к Марико; когда они не виделись, ему не хватало ее, — при ней он чувствовал себя сильнее, лучше, значительней и не так терялся. Он не понимал еще, чему приписать это, но и не копался в себе, боясь все испортить. Присутствие Оли, редко бывавшей в их обществе (не было ее и сейчас), уже не волновало его, хотя по-прежнему оставалось что-то похожее на задетое самолюбие, на угасавшую день ото дня досаду.
Петя Влахов после смерти отца около месяца нигде не показывался, за исключением школы, стал серьезнее и меньше зубоскалил, но от школьного жаргона отвыкнуть не мог, несмотря на старания Зарият Каракизовой, с которой сидел теперь на первой парте. Она основательно взялась за его воспитание, и Петя, всем на удивление, не бунтовал, а покорно подчинялся, грозно поглядывая на одноклассников, — не смеются ли они над ним?
Нет, не смеялись.
Во-первых, у каждого хватало своих забот примерно такого же рода: весна она для всех весна, а во-вторых, то доверительно-ласковое, братское отношение, которое установилось в классе по отношению к Зарият, распространялось теперь и на Влахова.
В том, наверное, и преимущество молодости: человек еще не умеет (и слава богу!) отдать себя чему-нибудь или кому-нибудь целиком, без остатка, — если влюбиться, так «до березки», если возненавидеть, так на всю жизнь. Юность — как молодое вино: бурлит, бродит, переливаясь через край, меняет вкус и окраску, осадок в нем кислый, но легкий, не тот, что копится годами и приобретает крепость застарелого яда. Только нельзя закрывать чересчур плотно: молодое вино капризно, силы его немерены, — вырвет слишком тугую пробку, а то и разорвет, разнесет на части сосуд и разольется бурным фонтаном… Тогда ничего не исправишь…
— Говорят, твоему папе предложили быть завучем? — спросила Рита у Алексея.
— Он не согласен! — авторитетно сказала Зарият.
— Да. Он отказался, — подтвердил Ларионов. — Только вы, ребята, при нем не вспоминайте, он не любит. Не хочет и слышать.
— А жаль! Пахан твой — мужик что надо! Давно пора гнать в три шеи эту занудливую Ираиду!
Петя сказал и примолк. Сам удивился: значит, прошла его злость на Алексея? Ведь они долго избегали друг друга. Здравствуй — до свиданья. Чтобы скрыть неловкость, он полез в карман за сигаретой.
— Не успел потушить одну, новую достаешь, — укоризненно заметила Зарият.
— Не надоело вам про шкрабов? — с досадой спросил Эдик. — Довольно того, что Виталька мне все уши прожужжал — кончает наконец свою вечернюю. Есть деловое предложение.
— Какое? — томно спросила Тина. Она была в замшевом брючном костюме и рисовалась больше обычного, изображая из себя светскую даму. На мизинце у нее висел маленький японский зонтик, хотя дождем и не пахло.
— Вообще надо бы чего придумать, — пробасил Махно. — Может, на танцы?
— А где? — оживилась Тина.
— А у нас, в заводском клубе.
— Тащиться к черту на рога, — возразил Эдик. — Нет. Давайте повеселимся.
— Как?
— Кто из вас верующий?
— Тю. Еще чего?
— Кто знает, какой сегодня день?
— Ну, воскресенье.
— Да нет же. Необразованность. Пасха сегодня.
— Точно, — сказал Петя. — Евгеша куличи пекла.
— Вкусная вещь, — вставила Рита. — Я однажды пробовала.
— Но не у Евгеши. У нее любое печево керосином приванивает.
— Почему?
— Очень просто. Любимая жидкость. Сапожная вакса засохла — керосином ее, дверные петли скрипят, замок заел — тоже, насморк — нос керосином трет…
— Подожди, Петро, — остановил его Борода, — перебил человека.
