Им не о чем было больше говорить. Это было очевидно. Мадам Жослен снова открыла сумку, чтобы положить платок, и громко защелкнула замок. Это было сигналом. Поколебавшись в последний раз, она встала, уже не такая чопорная, как вначале.
– Я вам больше не нужна?
– Не сейчас.
– Полагаю, вы станете его разыскивать?
Он только опустил глаза. Затем, направляясь к двери, заметил:
– У меня даже нет его фотографии.
– Я знаю, вы мне не поверите, но у меня тоже нет, только довоенная, когда он был подростком.
Мегрэ приоткрыл дверь, и оба слегка смутились, словно не знали, как попрощаться.
– Вы будете допрашивать мою дочь?
– В этом больше нет необходимости.
– Наверное, ей было очень тяжело эти дни… И зятю тоже, полагаю… У них не было оснований молчать… Они делали это для меня…
– Я на них не в обиде.
Он неуверенно протянул ей руку, а она подала свою – в перчатке.
– Я не могу пожелать вам удачи… – прошептала она.
И, не оборачиваясь, пошла к застекленной приемной, где, увидев ее, вскочила с места взволнованная Вероника.
Прошла зима. Десять или двадцать раз поздно вечером, а иногда даже ночью в кабинете Мегрэ горел свет, а это означало, что какой-то мужчина или женщина сидели в кресле напротив стола, где до них сидела мадам Жослен.
Приметы Филиппа де Лансье были переданы во все полицейские участки, и его искали на вокзалах, пограничных постах и в аэропортах. Интерпол разослал карточку с приметами во все иностранные полиции.
И только в конце марта, когда трубы на крышах становятся розовыми на фоне бледно-голубого неба и начинают лопаться почки, Мегрэ, придя как-то утром в свой кабинет, впервые в этом году без плаща, снова услышал имя брата мадам Жослен.
Сама она по-прежнему жила в квартире на улице Нотр-Дам-де-Шан вместе с компаньонкой, ежедневно ходила к внукам на бульвар Брюн и гуляла с ними по аллеям парка Монсури.
Филипп де Лансье был найден мертвым – убитым несколькими ударами ножа около трех часов ночи, неподалеку от бара на улице Терн.
Газеты писали: «Драма в преступном мире».
Это было, как всегда, не совсем точно. Хотя де Лансье и не принадлежал к преступному миру, он какое-то время жил в этой среде с проституткой по имени Анжель.
Он продолжал выдумывать свои истории, и Анжель была уверена в том, что он прятался у нее, выходя лишь по ночам, только потому, что убежал из Фонтевро, где отбывал двадцатилетнее заключение.
А может быть, другие поняли, что это чужак? А может быть, с ним рассчитались за то, что он увел молодую женщину от постоянного покровителя?
Началось следствие. Правда, велось оно довольно вяло, как и всегда в подобных случаях. Мегрэ снова пришлось отправиться на улицу Нотр-Дам-де-Шан. Он снова увидел консьержку, ее ребенок уже сидел в высоком стульчике и что-то лепетал. Мегрэ поднялся на четвертый этаж, нажал на кнопку.
Хотя теперь здесь жила компаньонка, мадам Маню по-прежнему приходила на несколько часов в день, она-то и открыла дверь, не закрыв ее предварительно на цепочку.
– Это вы! – сказала она, нахмурившись, словно он мог принести лишь дурные вести.
Неужели новость была действительно плохой?
В гостиной ничего не изменилось, только на кресло Рене Жослена был брошен синий шарф.
– Мне нужно сообщить мадам…
– Пожалуйста, проходите…
И все-таки, бросив взгляд в зеркало, ему захотелось вытереть лоб.
– Эй, вы там!
Мегрэ, словно в школе, начал осматриваться, к кому так обращаются.
– Да, да, вы…
Иссохший старец с огромными седыми усищами, как будто сошедший во плоти со страниц Библии, указывал на кого-то дрожащей рукой. Но на кого? Мегрэ глянул на соседа, на соседку и, смутившись, внезапно понял: это на него смотрят коронер, допрашиваемый сержант ВВС, атторней[10], присяжные, шерифы, короче, весь зал.
– Вы мне? – спросил Мегрэ, удивленный, что кому-то здесь понадобился, и всем видом изобразил готовность подняться.
Люди, сидящие в зале, улыбались: видимо, всем, кроме него, было ясно, в чем дело.
– Да, вам, – подтвердил старец, похожий одновременно и на пророка Иезекииля, и на премьер-министра Клемансо[11]. – Не соблаговолите ли потушить трубку?
Мегрэ сконфуженно бормотал извинения, а все вокруг смеялись, но смех был дружеский.
Происходило это отнюдь не во сне, а наяву. Он, комиссар уголовной полиции Мегрэ, находился здесь, более чем в десяти тысячах километров от Парижа, и присутствовал на допросе, проводимом коронером; тот сидел без жилета и без пиджака, но тем не менее вид у него был серьезный и величественный, точно у банковского служащего.
Мегрэ великолепно отдавал себе отчет, что его коллега Коул, в сущности, деликатно от него отделался, но не сердился: на месте офицера ФБР он вел бы себя точно так же. В свое время и он делал то же самое: два года назад ему поручили сопровождать в поездке по Франции коллегу из Скотланд-ярда мистера Пайка, и Мегрэ частенько оставлял его, словно зонтик в гардеробе, где-нибудь на террасе кафе, с ободряющей улыбкой бросая: «Я на минутку».
