Несомненно, этот вопрос и был причиной того, что Мегрэ никак не мог отвязаться от мыслей о пятерых парнях, которых до сих пор в глаза не видел, о погибшей Бесси – он даже не знал, как она выглядит, – и об остальных, кто фигурировал на следствии.
Разные страны во многом не похожи. Но во многом одинаковы.
Нищета – вот что, наверно, больше всего отличает их друг от друга.
Мегрэ была отлично знакома нищета бедных парижских кварталов, крохотных бистро у Итальянской заставы и Сэнт-Уэна, неряшливая нищета окраин, стыдливая – Монмартра или Пер-Лашеза. Знал он дошедших до крайности бродяг, ночующих на набережных, обитателей ночлежек на площади Мобер и ночлежек Армии спасения.
Эта нищета была ему понятна; можно понять, с чего она началась, и проследить, как углублялась.
Но тут – подозревал Мегрэ – нищета не ходит в лохмотьях, она чисто вымыта; это нищета с собственной ванной и потому кажется куда более жестокой, беспощадной, безысходной.
Мегрэ наконец-то добрался до «Пингвина» и взгромоздился на табурет. Бармен узнал его и, вспомнив, что он пил вчера, дружески полуспросил-полупрелрожил:
– «Манхеттен»?
Мегрэ кивнул. Ему было все равно. Недавно пробило восемь.
Вечер только начинался, но человек двадцать уже утоляли за стойкой первую жажду; в некоторых кабинках были заняты столики.
В зале прислуживала молоденькая девушка в брюках и белой блузке. Вчера Мегрэ ее не видел. Он проследил за нею взглядом. При каждом шаге ее бедра обрисовывались под тонким черным габардином брюк.
Обслужив клиента, она бросила пятицентовую монету в музыкальный автомат, и на ее лице сразу же появилось сентиментальное выражение. Отойдя в угол и облокотясь на стойку, она с мечтательным видом слушала музыку.
Здесь нет кафе на открытом воздухе, где можно выпить аперитив, глазея при свете заходящего солнца на прохожих и вдыхая аромат цветущих каштанов.
В Америке пьют, но пьют, укрывшись в барах, недоступных постороннему взгляду, словно удовлетворяют нечистую страсть.
Не потому ли здесь пьют так много?
Машинист поезда давал показания последним. Это был человек средних лет, хорошо одетый, и Мегрэ сперва принял его за судейского чиновника.
– Когда я заметил тело, останавливать поезд было уже поздно: я вел состав из шестидесяти восьми груженых вагонов.
Шестьдесят восемь вагонов-рефрижераторов из Мексики с фруктами и овощами. Плоды везут сюда из всех стран мира. Ежедневно в гаванях швартуются сотни кораблей-фруктовозов.
У американцев есть все.
– Было уже светло? – спросил атторней.
– Начало светать. Она лежала на путях.
Принесли классную доску. Машинист мелом начертил две линии – рельсы – и между ними изобразил нечто вроде куклы.
– Здесь голова.
Бесси лежала между рельсами, не касаясь их.
– Она лежала на спине, подогнув колени, как тут нарисовано. Это рука. А это – другая, которую отрезало.
Мегрэ смотрел сзади на пятерых сержантов, главным образом, на Уорда, который, видимо, был влюблен в Бесси. Вполне возможно, он или кто-нибудь из его приятелей в ту ночь занимался с нею любовью.
– Тело протащило футов девяносто.
– До того как поезд наехал на Бесси, у вас было время определить, жива она или нет?
– Затрудняюсь сказать, сэр.
– А у вас не создалось впечатление, что руки у нее связаны?
– Нет, сэр. Руки у нее, как видно из рисунка, были сложены на животе.
И, понизив голос, машинист торопливо добавил:
– Я собрал с насыпи мозги.
– Вы действительно нашли веревку?
– Да, сэр. Обрывок длиной в полфута. На путях валяется много подобного хлама.
– Веревка лежала рядом с телом?
– Примерно в трех футах.
– Больше ничего не нашли?
– Нашел, сэр.
Машинист порылся в кармане и вытащил маленькую белую пуговицу.
– Пуговицу от рубашки. Я машинально сунул ее в карман.
И он передал ее коронеру, тот – атторнею, атторней – О' Року, который продемонстрировал пуговицу присяжным и положил рядом с собой на стол.
– В чем была Бесси?
– В бежевой блузке.
– С белыми пуговицами?
– Нет, сэр, под цвет блузки.
– Сколько человек в поездной бригаде?
– Пять.
Снова встал Хэролд Митчелл, брат Бесси. Ему дали слово.
– Прошу взять показания у остальных четырех. По его утверждению, помощник машиниста будто бы говорил, что перед наездом успел заметить на руках у Бесси веревку.
– Перерыв!
Что-то, однако, произошло, хотя Мегрэ не понимал – что. Атторней внезапно поднялся, сказал несколько слов коронеру – комиссар их не расслышал. Коронер отдал какое-то распоряжение.
Когда все вышли из зала суда, пятеро сержантов не отправились, как вчера, в сопровождении офицера на базу: помощник шерифа с огромным револьвером повел их в глубь здания.
Мегрэ из любопытства решил взглянуть, куда их повели. Он увидел мощную решетчатую дверь, а за нею еще решетки – тюремных камер на галерее Мегрэ догнал одного из присяжных.
– Их что, арестовали?
Тот сначала не понял вопроса – из-за произношения Мегрэ.
– Да, за спаивание несовершеннолетней.
– Китайца тоже?
– Он же заплатил за одну бутылку виски.
Итак, они сейчас в тюрьме, потому что напоили Бесси, которая к семнадцати годам успела побывать замужем, развестись и, в общем-то, занималась проституцией.
