Сквозь освещенные окна открываются сцены домашней жизни: ужинает парочка, женщина причесывается, мужчина читает газету, и из каждого дома доносятся звуки радио.
Одноэтажный дом Бесси и Эрны Болтон оказался угловым. Домик выглядел почти кокетливо и даже нарядно. В комнатах горел свет. Хэролд Митчелл и музыкант сидели на диване, а Эрна в пеньюаре готовила им виски со льдом.
Мэгги Уоллек не было. Возможно, она на работе в закусочной – приносит водителям сосиски и спагетти.
Никаких тайн. Жизнь здесь, похоже, проходит в открытую. Нет подозрительных теней, шныряющих вокруг домов, нет плотных гардин, наглухо закрывающих окна. Только машины выскакивают бог весть откуда, без гудков, мгновенно тормозят на перекрестках, когда в светофоре зеленый свет сменяется красным, а потом срываются с места и уносятся бог знает куда.
В этот вечер Мегрэ так и не поужинал. Аптеки в центре города, где он надеялся перехватить сандвич, оказались закрытыми. Закрыто было все, кроме трех кинотеатров и множества баров.
Тогда, не солоно хлебавши, он заглянул в один бар, потом в другой. По-приятельски, как завсегдатай, приветствовал бармена, взгромождался на табурет.
В каждом баре гремела одна и та же оглушительная музыка. Вдоль стойки были установлены никелированные аппараты, соединенные с проигрывателем; посетители совали в них пятицентовки и поворачивали стрелку указателя на название пластинки, которую хотели послушать.
Может быть, этим все объясняется?
Мегрэ был один и вел себя, как должно вести одинокому человеку.
В отель он вернулся чудовищно усталый, в желчном настроении. Дошел до лифта, вернулся, положил ключ от автомобиля Коула в ящик портье: вдруг его коллеге завтра спозаранку понадобится машина.
– Good night, sir![18] Good night!
У изголовья кровати лежала библия. Точно такие же библии в черных переплетах дожидаются приезжих в сотнях номеров отеля.
Итак, или бар, или библия!
Заседание было назначено на втором этаже и, ожидая сигнала Иезекииля, публика прогуливалась по галерее под лучами уже припекающего утреннего солнца.
Все были в чистых рубашках, все смыли под душем ночной пот.
Так каждое утро они с улыбкой начинают жизнь снова.
При входе в зал Мегрэ слегка оторопел, увидев пятерых гуляк не в авиационной форме, а в мешковатых голубых одеяниях без воротника, несколько смахивающих на пижамы.
Они сразу утратили вид славных мальчишек. Вдруг стала бросаться в глаза не правильность черт, какая-то смущающая асимметричность лиц.
В зале стояла классная доска; на ней все еще оставались нарисованные мелом две линии, изображающие рельсы, а между ними – фигурка.
– Элайес Хансен, представитель Южно-Тихоокеанской железной дороги.
Хансен не принадлежал к поездной бригаде, на вызове которой настаивал Митчелл. Громким, монотонным голосом он невозмутимо разъяснил, в чем состоят его обязанности. По поручению железнодорожной компании он проводит расследование краж, а также несчастных случаев и убийств в поездах.
Внешность Хансена выдавала его скандинавское происхождение, Дело свое он знал. Давать показания ему было не в новинку, и он поворачивался от коронера к присяжным со сноровкой школьного учителя, объясняющего трудную тему.
– Я живу в Ногалесе. Мне позвонили примерно в пять утра, В пять двадцать восемь я на своей машине был уже на месте.
– Вы видели какие-нибудь машины около места происшествия?
– Да, Там стояла скорая помощь и с полдюжины легковых – одни принадлежали полиции, другие проезжающим. Помощник шерифа не пропускал зевак к железной дороге.
– Поезд еще стоял там?
– Нет. Я встретил шерифа Этуотера, который приехал раньше меня.
Хансен указал на одного из сидящих в зале; Мегрэ уже приметил его, но не думал, что это коллега.
– Что вы предприняли?
Свидетель встал, непринужденно подошел к доске, взял мел.
– Позвольте, я сотру.
Потом он нарисовал шоссе, железнодорожные пути, обозначил стороны света и стрелками – направления на Тусон и Ногалес.
– Этуотер сразу же повел меня вот сюда и указал на следы колес, свидетельствующие, что здесь резко затормозила машина, которая после этого встала на обочине. Как известно, грунт там песчаный. От места остановки машины вела четкая цепочка следов, и мы пошли по ним.
– Следы скольких человек?
– Мужчины и женщины.
– Вы не могли бы приблизительно изобразить, как проходили следы?
Хансен нарисовал две пунктирные линии.
– Мужчина и женщина, как мне представляется, шли рядом, но не по прямой. Они неоднократно меняли направление, прежде чем дошли до железной дороги, и, по крайней мере, два раза останавливались. В этом месте – я ставлю тут крестик – они пересекли насыпь. На некотором расстоянии за насыпью следы теряются: там твердый каменистый грунт. Мы прошли обратно до того места, где женщину переехал поезд. Не на самой насыпи, отсыпанной из гравия, а в десяти-пятнадцати футах от нее были обнаружены женские следы.
– А мужские?
– Были, но шли они не параллельно женским Вот здесь кто-то помочился: на песке это четко видно.
– Вы не заметили, следы где-нибудь пересекались?
