Потом, по-видимому найдя воцарившееся молчание слишком торжественным, англичанин заметил уже не таким серьезным тоном:
– Знаете, он прекрасно говорит по-английски. У него даже нет никакого акцента. Я не удивился бы, если бы мне сказали, что он окончил один из наших первоклассных колледжей.
Пора было идти ужинать. Полчаса прошли уже давно. Почти совсем стемнело, и лодки в гавани покачивались в ритме дыхания моря. Мегрэ выколотил трубку, постучав ею о каблук, поколебался, не набить ли другую. Проходя мимо лодочки голландца, он внимательно посмотрел на нее.
Говорил ли м-р Пайк только для того, чтобы говорить? Или хотел по-своему дать ему какой-то совет?
Разгадать это было трудно, пожалуй, даже невозможно. Французский язык инспектора был превосходен, даже слишком превосходен, и все-таки оба они говорили на разных языках, мысли их текли по разным извилинам мозга.
– Это очень опасные молодые люди, – подчеркнул инспектор Скотленд-Ярда.
Разумеется, ни за что на свете он не хотел бы дать повод подумать, что вмешивается в дознание, которое ведет Мегрэ. Он не стал расспрашивать о том, что произошло в комнате Жинетты. Не вообразил ли он, что его коллега не до конца с ним откровенен? Или еще хуже, судя по тому, что он только что сказал о французских нравах, – не подумал ли он, что Мегрэ и Жинетта…
Комиссар проворчал:
– Она объявила мне о своей помолвке с господином Эмилем. Это должно остаться в тайне из-за старухи Жюстины, которая постаралась бы расстроить этот брак даже после своей смерти.
Мегрэ отдавал себе отчет, что по сравнению с режущими фразами м-ра Пайка речь его была неопределенна, а мысли еще более расплывчаты.
Англичанин в нескольких словах сказал то, что ему нужно было сказать. Проведя полчаса с де Грефом, он пришел к совершенно точным соображениям не только по поводу этого молодого человека, но и по поводу мира вообще.
Что же касается Мегрэ, то ему трудно было выразить какую-либо мысль. У него это получалось совсем иначе. Как всегда в начале расследования, он чувствовал многое, но не мог бы сказать, как этот мысленный туман в конце концов рано или поздно прояснится.
Это было немного унизительно. Он словно ронял свой престиж.
– Странная женщина! – все же пробурчал он.
Вот и все, что комиссар нашелся сказать о ней, а ведь он знал ее уже давно, почти вся жизнь ее была ему известна, и говорила она с ним совершенно искренне.
Странная женщина! В некотором отношении она привлекала его, а с другой стороны, он в ней разочаровался, и сама она это прекрасно чувствовала. Быть может, в дальнейшем у него и составится о ней определенное мнение.
После одной только партии в шахматы, после нескольких слов, которыми партнеры обменялись во время игры, м-р Пайк точно проанализировал характер своего партнера.
Уж не следовало ли заключить из этого, что англичанин выиграл первый раунд?
Запах. Он привлек внимание Мегрэ, еще когда тот надеялся, что сейчас уснет. В сущности, здесь было несколько запахов. Основной – запах дома, который нельзя было не почувствовать сразу же, с порога кафе.
В нем Мегрэ пытался разобраться еще утром. Этот запах был для него непривычен: он поражал комиссара всякий раз при входе, и всякий раз ноздри комиссара сжимались. Это, конечно, запах вина с примесью аниса, а потом кухонные ароматы. И так как кухня была южная, с обилием чеснока, красного перца, оливкового масла и шафрана, все это создавало непривычный букет.
Но зачем думать об этом? Мегрэ закрыл глаза. Ему хотелось спать. Бесполезно было припоминать все марсельские и провансальские рестораны, где ему приходилось бывать и в Париже, и в других городах. Запах там был другой, ну и ладно! А теперь нужно спать, спать. Ведь он достаточно выпил, чтобы заснуть мертвым сном.
Разве он не уснул, как только улегся? Окно было открыто, и внимание комиссара привлек какой-то шум.
Наконец он понял: это шелестят деревья на площади.
Запахи, доносившиеся снизу, пожалуй, могли вызвать в его памяти небольшой бар в Канне, который содержала толстая женщина. Когда-то Мегрэ вел там расследование и часами лениво просиживал в этом баре.
Но сейчас в его комнате запах был какой-то совсем непонятный. Интересно, чем тут набивают матрацы?
Может быть, как в Бретани, морскими водорослями, которые пахнут йодом? Впрочем, в этой кровати лежало до него немало людей. Ему даже почудилось, что в комнате попахивает кремом, которым женщины натираются для загара.
Он тяжело перевернулся на другой бок. Кажется, в десятый раз. Кто-то опять открыл дверь, вышел в коридор и направился к уборной. В этом не было ничего особенного, но Мегрэ невольно подумал, что туда ходит гораздо больше людей, чем проживает в гостинице. И он принялся перебирать в памяти обитателей «Ковчега». Поль с женой спали над его комнатой, в мансарде, куда вела особая лестница. Интересно, где спит Жожо? Во всяком случае, не на втором этаже.
У нее тоже был свой, особенный запах, то ли от напомаженных волос, то ли от тела и одежды. Запах неясный и пряный. Он отвлекал Мегрэ, когда он слушал, что говорит ему девушка.
