На этом самом острове находится некий человек, который так же, как он, слышит звон колоколов, дышит воскресным воздухом, человек, который еще накануне вечером пил вино в том же ресторане, что и он, и который через несколько дней будет раз и навсегда заперт в четырех стенах.
Мегрэ проглотил чашку кофе, налил другую, отнес ее к себе в комнату; он с трудом мог поверить, что все это серьезно: еще так недавно он носил короткие штанишки и утром, по морозцу, с закоченевшими от холода пальцами переходил площадь у себя в деревне, чтобы прислуживать во время мессы в маленькой церкви, освещенной только восковыми свечами.
Теперь он был взрослым, и никто этому не удивлялся; только он сам время от времени с трудом мог представить себе, что это действительно так.
Может быть, и у других иногда возникает такое же ощущение? Например, м-р Пайк: не спрашивает ли он себя иногда, как люди могут принимать его всерьез? Не возникает ли у него порой, хотя бы изредка, такое ощущение, словно все это только игра, «жизнь в шутку»?
А майор? Может быть, он просто толстый мальчишка, какие бывают в каждом классе, пухлый и сонный, над которым даже учитель невольно начинает подсмеиваться?
Вчера вечером, незадолго до происшествия с Политом, м-р Пайк произнес ужасную фразу: это было внизу, когда почти все, как и накануне вечером, собрались в «Ковчеге». Естественно, инспектор Скотленд-Ярда сел за столик майора, и в эту минуту оба они, несмотря на разницу в возрасте и телосложении, казалось, принадлежали к одной семье. Им не только привили в колледже одинаковые манеры, но и позже, Бог знает где, они научились одинаково вести себя после выпивки.
Они не были грустны, скорее охвачены тоской по родине и держались как бы отчужденно. Они производили впечатление двух «боженек», с меланхолическим снисхождением взирающих на мирскую суету. Когда Мегрэ подсел к ним, м-р Пайк вздохнул:
– На прошлой неделе она стала бабушкой.
Он не смотрел на ту, о ком говорил, имя которой всегда избегал называть. Но речь могла идти только о м-с Уилкокс. Она была здесь, в другом конце зала, и сидела на банкетке в обществе Филиппа. Голландец с Анной занимали соседний столик.
М-р Пайк помолчал, потом прибавил уже не таким бесстрастным голосом:
– Ее дочь и зять не позволяют ей показываться в Англии. Майор хорошо их знает.
Бедная старушка! Потому что вдруг обнаружилось, что м-с Уилкокс в действительности старая женщина. Не хотелось даже насмехаться над ее косметикой, над ее крашеными волосами – у корней они были седыми – и над ее искусственным возбуждением.
Это была бабушка, и Мегрэ в тот момент вспомнил свою: он попытался представить себе, как бы он реагировал в детстве, если бы ему показали такую женщину, как м-с Уилкокс, и предложили: «Пойди поцелуй бабушку!»
Ей запрещали жить на родине, и она не протестовала. Она прекрасно знала, что последнее слово будет не за ней и что она окажется неправой. Как те пьяницы, которым дают только строго определенную сумму карманных денег и которые пытаются плутовать, стреляя рюмку то здесь, то там.
Случалось ли ей, как случается пьяницам, расчувствоваться, думая о своей судьбе, и плакать в одиночестве, забившись в угол?
Может быть, с ней это бывает, когда она много выпьет? Филипп в случае надобности наливал ей рюмку, в то время как Анна, сидя на своей банкетке, думала только об одном: когда же наконец она пойдет спать?
Мегрэ брился. Он не мог попасть в единственную ванную, которую заняла Жинетта.
Время от времени он бросал взгляд на площадь, которая была уже не того цвета, как в прежние дни. Кюре как раз служил заутреню. У него в деревне кюре справлялся с этим так быстро, что юный Мегрэ едва успевал бросать ему ответные возгласы, бегом поспевая подавать церковные сосуды.
Странная у него профессия! Ведь он такой же человек, как другие, а у него в руках судьба других.
Вчера вечером он по очереди рассматривал их всех, выпив немного, как раз столько, чтобы чувства слегка обострились. Де Греф со своим четким профилем временами поглядывал на него, не скрывая иронии, и, казалось, бросал ему вызов. Филипп, несмотря на свое громкое имя и своих предков, был слеплен из более грубого теста и старался соблюдать внешнее достоинство всякий раз, как м-с Уилкокс приказывала ему что-нибудь, словно лакею.
Вероятно, он мстил ей в другое время, в этом можно было не сомневаться, но пока что ему приходилось публично терпеть унижения.
Вчера он стерпел такое, что всем вокруг стало неловко. Бедному Полю, который, к счастью, не знал, кто нанес удар Филиппу, еле-еле удалось немного поднять общее настроение.
Там, внизу, они, наверное, говорили об этом. На острове о таком происшествии, вероятно, будут говорить весь день. Разболтает ли Полит о своем подвиге?
Теперь это уже не имело значения.
Полит стоял у стойки, со своей капитанской фуражкой на голове; он уже опустошил некоторое количество рюмок; голос его звучал так громко, что заглушал все разговоры. По приказанию м-с Уилкокс Филипп пересек зал, чтобы завести проигрыватель; ему это приходилось делать часто.
