– Почему вы встали сегодня утром?
– У меня нет причин оставаться в постели.
– Вы уверены, что в доме ничего не пропало?
– Дочь проверяла. Она знает, где что лежит, не хуже меня. Кроме пистолета…
– Когда вы видели его в последний раз?
– Несколько дней назад. Не помню точно когда.
– Вы знали, что он заряжен?
– Да. У моего мужа всегда был дома заряженный пистолет. После свадьбы он держал его в ящике своего ночного столика. Потом, боясь, как бы его не взяла Вероника, а в спальне у нас ничего не запиралось, он переложил его в комод. Долгое время этот ящик был на замке, а теперь, когда Вероника подросла и вышла замуж…
– Вам не казалось, что ваш муж чего-то боялся?
– Нет.
– Он держал много денег?
– Очень мало. Мы почти всегда расплачивались чеками.
– Вам никогда не случалось, вернувшись домой, застать у мужа кого-нибудь незнакомого?
– Нет.
– И вы никогда не встречали вашего мужа с каким-нибудь неизвестным вам человеком?
– Нет, господин комиссар.
– Благодарю вас…
Ему было жарко. Он только что провел один из самых неприятных допросов в своей практике. Словно бросаешь мяч, а он не отскакивает обратно. Ему казалось, что его вопросы не попадали в цель, не затрагивали ничего относящегося к делу, а ответы, которые он получал, были формальными, невыразительными.
Она ответила на все вопросы Мегрэ, но от себя не добавила ни одной фразы.
Она не поднялась, чтобы проститься с комиссаром, а продолжала сидеть в своем кресле, и невозможно было что-то прочесть в ее глазах, хотя и очень живых.
– Простите меня за вторжение.
Она не возражала, ждала, пока он встанет, чтобы тоже подняться, потом пошла вслед за ним, пока он неуклюже направлялся к двери.
– Если вам что-то придет в голову, какая-нибудь мысль, какое-нибудь подозрение, если вы что-нибудь вспомните…
Она снова опустила ресницы.
– У вашей двери дежурит полицейский, и, надеюсь, журналисты не станут вам докучать.
– Мадам Маню сказала мне, что они уже приходили…
– Давно вы ее знаете?
– Примерно с полгода.
– У нее есть ключ от вашей квартиры?
– Да. Я заказала ей дополнительно.
– А кто еще, кроме нее, имел ключ?
– Мой муж и я. Еще наша дочь. Он остался у нее с тех пор, как она еще жила здесь до замужества.
– Больше ни у кого?
– Да, еще есть один, пятый ключ, который я называю запасным и держу на своем туалетном столике.
– Он лежит там по-прежнему?
– Да, я его там недавно видела.
– Могу я задать еще один вопрос вашей дочери?
Она открыла дверь, на минуту скрылась и вернулась с Вероникой, которая по очереди их оглядела.
– Ваша мама сказала мне, что у вас остался ключ от этой квартиры. Я хотел бы удостовериться, что он находится у вас по-прежнему…
Она подошла к комоду, взяла голубую кожаную сумку, открыла ее и вынула маленький плоский ключ.
– Вы брали его с собой в театр?
– Нет. Я взяла театральную сумочку, намного меньше этой, в ней ничего не помещается.
– Выходит, ключ оставался в вашей квартире на бульваре Брюн?
Это было все. Он не знал, какие еще вопросы было бы уместно задать. Впрочем, он уже и не мог больше оставаться здесь.
– Благодарю вас.
Он спустился пешком, чтобы размять ноги, и, пройдя один марш, облегченно вздохнул. На тротуаре взад и вперед ходил полицейский, а журналисты устроились напротив, в кафе, и, увидев комиссара, сразу же бросились к нему:
– Вы допросили обеих женщин?
Он оглядел их так, как смотрела вдова Рене Жослена, словно через стекло, не видя их лиц.
– Это правда, что мадам Жослен отказывается отвечать?
– Право, господа, мне нечего вам сказать.
– Когда же вы надеетесь…
Он махнул рукой и направился к бульвару Распай в поисках такси. Журналисты не пошли за ним следом, а снова заняли свои позиции, а он этим воспользовался, чтобы зайти в кафе, где они были ночью.
В свой кабинет на набережной Орфевр он попал только около полудня, тут же приоткрыл дверь в кабинет инспекторов, где увидел Лапуэнта и Торранса.
– Зайдите ко мне оба.
Он тяжело уселся за свой стол и набил самую большую из трубок.
– Что ты сегодня делал? – спросил он сначала у юного Лапуэнта.
– Я пошел на улицу Жюли, чтобы проверить показания Фабра, и расспросил всех трех консьержек. Все они подтверждают, что вчера вечером кто-то приходил и справлялся, нет ли в доме больного ребенка. Одна из них отнеслась к этому человеку недоверчиво, решила, что он не похож на врача, он даже показался ей подозрительным. Она чуть было не предупредила полицию.
– В котором часу он приходил?
– Между половиной одиннадцатого и одиннадцатью.
– А что говорят в больнице?
– Там было потруднее. Я попал в самый неудачный момент, когда профессор и врачи совершают обход. Все сбились с ног. Я издали заметил доктора Фабра и уверен, что он меня тоже узнал.
– Он никак не отреагировал?
– Нет.
– Ему часто случается заходить по вечерам в больницу?
– Вероятно, это входит в обязанности всех врачей, если их срочно вызывают или когда они ведут серьезного больного. Я узнал, что чаще всех там бывает доктор Фабр. Мне удалось поговорить на ходу с двумя или тремя медсестрами. Их мнения о докторе Фабре совпали. К нему относятся в больнице почти как к святому.
– Он долго сидел у постели своего больного?
