– Надеюсь, вы можете подтвердить то, что нам сообщили, не так ли? – спросил комиссар, также понизив голос. – Никто не выходил из дома вчера вечером после доктора Фабра?
– Никто, господин комиссар. Я только что говорила это одному из ваших людей, такому толстому, с красным лицом, кажется, инспектору Торрансу. Он больше часа ходил по дому, расспрашивал жильцов. Но сейчас их еще не много, половины нет… Некоторые не возвратились из отпуска. Тюплеры в Соединенных Штатах.
– Давно вы здесь работаете?
– Шесть лет. Я заняла место одной из моих теток, а она проработала в этом доме сорок лет.
– У Жосленов часто бывали гости?
– По правде говоря, нет. Они люди спокойные, обходительные, вели размеренную жизнь. Время от времени к ним приходили на обед доктор Ларю с женой. И Жослены тоже иногда обедали у них.
Так же, как чета Мегрэ и Пардонов. Комиссар подумал даже, что, наверное, Жослены и Ларю тоже обедали по определенным дням.
– Утром, пока мадам Маню занималась хозяйством, месье Жослен около девяти часов выходил на прогулку. Каждый раз – минута в минуту. По нему можно было проверять часы. Он заходил ко мне, говорил несколько слов, обычно о погоде, брал свою почту и, взглянув на конверты, клал их в карман, потом медленно направлялся к Люксембургскому саду. Он всегда шел спокойным, размеренным шагом.
– Он получал большую почту?
– Пожалуй, нет. Позже, около десяти, пока месье Жослен еще был на прогулке, спускалась его жена, как всегда одетая с иголочки, даже если шла за покупками. Я ни разу не видела ее без шляпы.
– В котором часу возвращался муж?
– В зависимости от погоды. Если погода была хорошая, он гулял до половины двенадцатого, а то и до двенадцати. Ну а если шел дождь, то приходил раньше, но все равно гулял обязательно.
– А днем?
Она закупорила рожки и поставила их в холодильник.
– Случалось, что днем они выходили вместе, но не больше одного-двух раз в неделю. Мадам Фабр их часто навещала. До рождения второго ребенка она иногда приводила с собой старшего.
– У них с матерью хорошие отношения?
– Мне кажется, хорошие. Они вместе ходили в театр, как вчера.
– В последнее время вы не замечали среди почты месье Жослена конвертов с незнакомым для вас почерком?
– Нет.
– Никто, например, не спрашивал у вас, дома ли месье Жослен, когда он был один в квартире?
– Нет. Я думала об этом ночью, предполагая, что вы зададите мне подобные вопросы. Видите ли, господин комиссар, Жослены – это такие люди, о которых много не расскажешь.
– Они общаются с другими жильцами?
– Я не замечала. В Париже только в густонаселенных кварталах жильцы общаются между собой, а здесь каждый живет своей жизнью, даже не зная, кто его сосед по площадке.
– Мадам Фабр уже вернулась?
– Да, несколько минут назад.
– Благодарю вас.
Лифт остановился на площадке четвертого этажа, куда выходили двери, и перед каждой лежал широкий коврик с красной каймой. Комиссар позвонил в левую дверь и услышал тихие шаги. После некоторого колебания дверь немного приоткрылась и обозначилась узкая полоска света, поскольку цепочку не сняли.
– Кто там? – спросил нелюбезный голос.
– Комиссар Мегрэ.
Женщина лет пятидесяти, с грубоватыми чертами лица принялась недоверчиво разглядывать посетителя.
– Ну ладно! Я вам верю! Ведь сегодня здесь было столько журналистов…
Цепочку сняли, и Мегрэ попал в квартиру, где все уже обрело привычный вид – каждый предмет стоял на своем месте. В окна гостиной ярко светило солнце.
– Если вы хотите видеть мадам Жослен…
Здесь уже не осталось ни малейшего следа от ночного беспорядка. Тут же открылась дверь, и в комнату вошла Вероника в голубом костюме.
Выглядела она усталой, и Мегрэ уловил в ее взгляде какую-то нерешительность. Когда ее взгляд задерживался на каком-нибудь предмете или на лице посетителя, сразу было видно, что она ищет поддержки или ответа на свои вопросы.
– Вы ничего не нашли? – спросила она без надежды в голосе.
– Как себя чувствует мадам Жослен?
– Я только что вернулась. Ходила проведать детей и переодеться. Думаю, вам сказали об этом по телефону. Я не знаю. Я больше уже ничего не знаю. Мама спала, а когда проснулась, она по-прежнему молчала. Выпила чашечку кофе, а от еды отказалась. Я хотела, чтобы она еще полежала, но не смогла убедить, и она сейчас одевается.
Вероника снова оглядела комнату, стараясь не смотреть на кресло, в котором умер ее отец. С круглого столика уже убрали шахматы. Исчезла полуобгоревшая сигара, которую Мегрэ заметил на пепельнице ночью.
– Мадам Жослен не произнесла ни слова?
– Она отвечала только «да» или «нет». Она в здравом уме, но кажется, что ее мучает какая-то мысль. Вы пришли поговорить с ней?
– Да, если это возможно…
– Она будет готова через несколько минут. Прошу вас, отнеситесь к ней помягче. Все считают ее очень сдержанной, потому что она умеет владеть собой. Но я-то знаю, что у нее плохо с нервами. Просто она умеет это скрывать.
– А вы часто видели ее сильно взволнованной?
