– Это зависит от того, что вы понимаете под словом «сильно». Например, когда я была ребенком, мне случалось, как и всем детям, выводить ее из себя. Вместо того чтобы дать мне пощечину или взорваться, она бледнела, и можно было подумать, что ей не произнести ни слова. В таких случаях она почти всегда запиралась в своей комнате, и это меня очень пугало…
– А отец?
– Отец никогда не сердился. Вместо этого он начинал улыбаться, словно подшучивал надо мной…
– Ваш муж сейчас в больнице?
– Да, с семи утра. Я оставила детей с няней, не решаясь привести их сюда. Не знаю даже, что мы будем делать. Я не хочу оставлять маму одну в квартире. А у нас тесно. Впрочем, она и сама не захочет жить у нас…
– А прислуга, мадам Маню, не может с ней ночевать?
– Нет, у нее сын двадцати четырех лет, который капризней, чем самый требовательный муж. Он всегда недоволен, если она опаздывает… Нам нужно кого-нибудь найти, может быть, сиделку. Конечно, мама будет протестовать… Разумеется, я останусь здесь, сколько смогу…
У Вероники были правильные черты лица, золотистые волосы, но ее нельзя было назвать красивой, не хватало живости.
– Мне кажется, я слышу мамины шаги…
Дверь открылась, и Мегрэ с удивлением увидел совсем молодую с виду женщину. Он знал, что мадам Жослен намного моложе мужа, но в его представлении она все же была бабушкой.
В черном, очень скромном платье, она казалась стройнее, чем дочь. Это была брюнетка с блестящими темными глазами. Несмотря на свое горе, она была тщательно подкрашена и безукоризненно одета.
– Комиссар Мегрэ, – представился он.
Она опустила ресницы, посмотрела вокруг и наконец взглянула на дочь, которая тут же пробормотала:
– Наверное, мне лучше оставить вас вдвоем?
Мегрэ не возражал. Мать ее не задерживала, и Вероника неслышно вышла. Все шаги в этой квартире приглушались специальным покрытием и лежащими кое-где старинными коврами.
– Садитесь, – сказала вдова Рене Жослена, продолжая стоять у кресла мужа.
Поколебавшись, Мегрэ наконец сел, а его собеседница опустилась в кресло рядом с рабочим столиком. Она держалась очень прямо, не облокачиваясь на спинку, как все воспитанницы монастырей. Ее губы, без сомнения, от возраста стали тонкими, а руки, несмотря на худобу, были еще красивы.
– Прошу прощения за то, что пришел сюда, мадам Жослен, и, честно говоря, даже не знаю, какие вопросы вам задавать. Я прекрасно понимаю ваше смятение, ваше горе.
Она пристально смотрела на него, не отводя взгляда, и он подумал, слушает ли она то, что он говорит, или продолжает следить за собственными мыслями.
– Ваш муж стал жертвой преступления, которое кажется необъяснимым, и я должен учитывать все, даже малейшие детали, которые могут навести меня на след.
Она слегка кивнула, словно в знак одобрения.
– Вчера вы были с дочерью в театре Мадлен. Вероятно, убийца знал, что застанет вашего мужа одного. Когда вы решили пойти на этот спектакль?
Она ответила еле слышно:
– Три или четыре дня назад. Кажется, в субботу или в воскресенье…
– Кому это пришло в голову?
– Мне. Меня очень интересовала пьеса, о ней столько писали в газетах…
Зная, что под утро она еще не пришла в себя, комиссар был удивлен ее спокойствием и собранностью.
– Мы договорились с дочерью, и она позвонила мужу узнать, пойдет ли он с нами.
– Вам случалось ходить в театр втроем?
– Редко. Мой зять интересуется только медициной и своими больными.
– А ваш муж?
– Мы иногда ходили с ним вдвоем в кино или в мюзик-холл. Он очень любил мюзик-холл.
Голос у нее был ровный, невыразительный. Отвечая, она все время глядела на Мегрэ, словно на экзаменатора.
– Вы заказали билеты по телефону?
– Да. Кресла номер девяносто семь и девяносто восемь. Я хорошо помню, так как всегда прошу места у центрального прохода.
– Кто знал, что в этот вечер вас не будет дома?
– Муж, зять и наша уборщица.
– Больше никто?
– Еще мой парикмахер, я ходила к нему днем.
– Ваш муж курил?
В голову Мегрэ приходили все новые и новые мысли, он только что вспомнил о сигаре в пепельнице.
– Мало. Одну сигару после еды. Иногда еще выкуривал одну во время утренней прогулки.
– Извините меня за такой нелепый вопрос: вы не знали, у вашего мужа были враги?
Она не стала энергично возражать, а просто сказала:
– Нет.
– У вас никогда не создавалось впечатления, что он от вас что-то скрывает, что держит в тайне какую-то сторону своей жизни?
– Нет.
– Что вы подумали, возвратившись вчера вечером, когда обнаружили, что он мертв?
– Что он умер.
Лицо ее стало еще жестче, словно превратилось в маску, и Мегрэ на минуту показалось, что ее глаза наполнились слезами.
– Вам не пришло в голову, кто мог его убить?
Он уловил едва заметное колебание.
– Нет.
– Почему вы сразу же не позвонили в полицию?
Она помолчала и на мгновение отвела взгляд от комиссара:
– Не знаю.
– Вы сначала позвонили зятю?
– Я никому не звонила. Это Вероника позвонила к себе домой, волнуясь, что не застала мужа здесь.
– Она не удивилась, когда его не оказалось и дома?
– Не знаю.
– Кто подумал о докторе Ларю?
– Кажется, я. Нам был необходим человек, который бы всем этим занялся.
– Вы никого не подозреваете, мадам Жослен?
– Никого.
