Болото встретило нас низким туманом, сквозь который неясным желтым пятном просвечивало восходящее солнце. Не решаясь сразу войти в это сырое царство, я присел на кочку. Как бы поддерживая мое желание, медвежата пристроились на соседней. Солнце поднималось все выше, набирало силу. Пахнул слабый ветерок, оторвал туман от болота и потащил его, разрывая на лоскуты о чахлые, низенькие сосны. Лоскуты эти рассеивались, цеплялись за кустики голубики и багульника, таяли на глазах. Лишь в сосновой гриве, клином врезающейся в ровную гладь болота, какое-то время еще виднелись белые пятна, загнанные туда ветром и солнцем. По всему болоту, куда ни посмотришь, рассыпались ватные шарики пушицы, качающиеся на тонких ножках. Мы вышли на ровный мягкий моховой ковер. Медвежата держались рядом, жались к ногам. Первое время я не мог понять причину их осторожности. Смотрел по сторонам, искал следы зверей, которые на мху сохраняются долго, и их запах мог вызвать беспокойство у медвежат. Внимательно слушал, но ничего особенного не увидел и не услышал. Лишь позже я догадался, что медвежат смущал открытый простор болота. После привычной лесной чащи светлое болото было для них необычным местом и, конечно, настораживало.
Постепенно мишки свыклись с новой обстановкой, но далеко не уходили.
В первый раз на болоте
Пригрело солнце, от болота потянуло пьянящим запахом багульника. На дальних окнищах трубно прокричали журавли. Совсем рядом тенью прошмыгнул, свистнув крыльями, ястреб-тетеревятник. Медвежата зафыркали и бросились ко мне – испугались необычного звука. Но вскоре они успокоились и начали лазать по кочкам, отыскивая прошлогодние, ссохшиеся и провалившиеся в мох ягоды клюквы.
Мы шли по болоту. Медвежата разрушили до основания два встретившихся на пути пня. Труха, из которых они состояли, совсем высохла, сыпалась рыжей пылью, и носы медвежат из черных стали светло-коричневыми, а шерсть и лапы покрылись светло-бурыми пятнами. Расправившись с пнями, они начали лазать по соснам, забирались на самые вершины, раскачивали и гнули макушки. Некоторые сучки не выдерживали их тяжести и с треском ломались, но ни один медвежонок не упал – держались они крепко. Катя нашла старую сосновую шишку, темно-коричневую от пропитавшей ее влаги, улеглась поудобнее и всю ее разгрызла, выталкивая языком изо рта отдельные чешуйки: что найдет – все на вкус пробует.
Ближе к полудню солнце начало припекать. Над болотом заструилось марево. Медвежата, разомлевшие от жары, тяжело и часто задышали. Мы пошли к лесу. Встретилась ямка, наполненная желтой болотной водой. Медвежата тут же в нее забрались. Я отошел уже далеко, настойчиво подавал позывной сигнал, а малыши все никак не могли расстаться с прохладной лужей. Наконец они догнали меня и пошли следом. Шерсть их отмылась и отливала теперь темно-красной медью. Шли они степенно, друг за другом, и вся процессия выражала собой покой и силу.
Еще несколько дней мы жили в урочище «Мартиновы Нивы». Пасмурные дни сменялись солнечными, теплые ночи – холодными. Каждый день на рассвете мы шли «работать», регулярно посещая одни и те же места, чтобы не беспокоить медвежат новой обстановкой. В естественных условиях медведица с медвежатами также подолгу живет на одном месте, потом переходит на новое, и опять 10–12 дней можно видеть следы семьи на участке в 6–8 гектаров.
Взвешивания показали, что медвежата начали прибавлять в массе. Значит, с этого момента, в возрасте шести месяцев, они способны существовать, питаясь только естественными кормами, которые находят в лесу.
Наступала пора созревания черники, и мы оставили урочище «Мартиновы Нивы», где в тот год ягода не уродилась. Переход к границе заповедника занял несколько часов, после чего началось осваивание новых угодий.
В очередной сеанс связи с женой я взял у нее палатку и установил ее в километре от небольшого, но урожайного черничника. Теперь я вооружился кинокамерой, надеясь отснять на кинопленку некоторые эпизоды из жизни медвежат, а потом, просматривая проявленную ленту, расшифровать отдельные фрагменты их поведения. Мне не один раз пришлось гонять мотор вхолостую, прежде чем малыши привыкли к камере и перестали обращать внимание на ее негромкий, но подозрительный, шипящий звук. Занимаясь фотографией, я, тем не менее, имел самые смутные представления о киносъемке и, на всякий случай, продолжал регулярно вести записи. Как они мне потом пригодились!
Палатку установил в молодом, прозрачном березняке у края клеверного поля. Повоевал две ночи с медвежатами, отгоняя их от палатки, и между нами установились определенные отношения взаимного уважения: медвежата не лезли к палатке, а я – в кусты, где они обосновали себе постоянную лежку. Палатка была хоть и слабым сооружением, которое медвежатам при случае ничего не стоило разгромить, но имела свое неоспоримое преимущество перед избушкой. Днем и ночью я мог выглянуть в любую из четырех сторон и посмотреть, что делают топтыжки. В избушке нужно было скрипеть дверью, и этот звук непременно привлекал внимание медвежат.
