Снег быстро растаял. Со стороны усадьбы слышались привычные деревенские звуки, и я постоянно опасался, как бы медвежата не удрали к своим клеткам. Но внешне они никак не реагировали на близость жилья. Термометр показывал около пяти градусов выше нуля, иногда проглядывало солнышко, но в основном было пасмурно. Мы лениво бродили по участку, едва равному полутора гектарам. На ночь я уходил в палатку, а медвежата, каждый для себя, нагребли ворох опавших листьев рядом с палаткой и на них спали. По утрам мы отправлялись в обычный обход. В это время малыши почти ничего не ели, лишь иногда подбирали подсохшие листья лещины или клена да изредка жевали зеленые листья медвежьей дудки. Теперь они подолгу сидели или лежали на одном месте. Играли редко. Начали ломать, как бы играя, молодые побеги липы и осины. Сломав маленькое деревце, медвежонок переворачивался на спину и тремя лапами – двумя передними и одной задней – начинал им жонглировать, поворачивая во все стороны. Я замечал, как несколько раз мишки грызли молодую кору рябины, а однажды видел, как они на щепки разгрызли ветку лещины толщиной около 4 сантиметров.
Десятого ноября дождь, начавшийся днем, сменился к вечеру мокрым снегом. Медвежата долго крутились около палатки, а потом отошли к раскидистой ели и улеглись под ней на ночлег. Ночью подморозило, и снег остался лежать. Мы прогулялись, с хрустом ломая тонкую ледяную корочку. Медвежата играли, тяжело переваливаясь, бегали друг за другом, а потом уселись со мной рядом и устало дышали, пуская легкий парок. Слой жира, который они накопили, заметно сказывался на их резвости. В полдень пошел густой снег. Мишки притихли, но совсем не обращали внимания на мое сооружение, и я, чтобы показать им, что к чему, сам полез, сгибаясь в три погибели, в камеру искусственной берлоги. Внутри, как мне показалось, было довольно уютно, только в многочисленные дырки тянуло сквозняком.
Утром, когда я выбрался из палатки, они еще лежали. Так и встретили меня лежа, лениво зевая. Долго чесались, изгибаясь во все стороны. Меня всегда удивляла пластичность медведей. Неуклюжим зверь кажется оттого, что плавно, несколько замедленно движется. Но стоит познакомиться с ним поближе, как убеждаешься, что этот огромный зверь похож на мешок с ртутью. Он может беззвучно, не сломив сучка, пройти по захламленному лесу. Даже крупный медведь способен взобраться на дерево. Но сильно напуганный зверь напролом бросается в лес, сметая на своем пути мелкие деревца, и мгновенно исчезает, как бы растворяется в лесной чаще. Ухаживающий за своей шубой мишка свободно достает задней лапой до междуглазья, чешет уши, затылок, складываясь чуть ли не пополам. Лишь зажиревший к осени медведь несколько теряет свою грацию, становится тяжелым.
Подойдя ближе, я заметил, что ночью мишки сгребли все опавшие листья в радиусе около двух с половиной метров на площадку размером метр на метр. Днем активность их была низкой, и удалось наблюдать лишь девять игровых моментов продолжительностью от трех до восьми минут каждый. На деревья медвежата лазали двенадцать раз на высоту около метра и тут же спускались. Я отметил проявившийся у них интерес к сухим местам под огромными выворотами: они подолгу там сидели, обнюхивали все вокруг и иногда раскапывали завалившийся под выворот лесной мусор. Эти элементы поведения были явно направлены на разыскивание удобного для лежки места. Может быть, они искали место для берлоги? Решил проверить свои предположения и ушел от «берлоги», предоставив медвежатам полную свободу в выборе места для зимней квартиры: в этом случае появлялась возможность наблюдать за медвежатами, самостоятельно строящими берлогу. Чтобы как-то ослабить их привязанность к тому месту, где мы жили уже шесть дней, я решил еще раз сходить с мишками на «Мартиновы Нивы».
