Все вокруг побелело, преобразилось, приняв новые очертания и формы. На ветровале поваленные вперемежку деревья резко означились – снег выбелил их стволы и сучья, четко вычертил на темном фоне леса. От этого стало хорошо видно завал, весь хаос свалившихся в беспорядке деревьев, кладбище лесных великанов, поверженных прокатившимся некогда ветровым шквалом. Около чела снежок лежал чистой белой скатертью – медвежата не подходили к берлоге. Легкий мороз удержал этот по-настоящему первый снег. У берлоги медвежата появились лишь к вечеру. Услышав легкое шарканье, я выглянул в окошко и увидел своих подопечных, топтавшихся у самого чела. Они долго заглядывали в черный провал, крутили головами, напряженно прислушиваясь ко всему, что творилось вокруг, а потом медленно, как бы с опаской, пролезли друг за другом в берлогу и затихли. До одиннадцати часов ночи из берлоги не было слышно никаких звуков, а потом мишки дружно захрапели. Я облегченно вздохнул. Меня не покидало чувство, что так удачно начавшаяся укладка медвежат в берлогу может сорваться от излишнего их беспокойства.
Утро постепенно наполнило лес светом, который тускло лился сквозь мелкую дымку снежного тумана, – снежок понемногу сыпал всю ночь. Из черного проема чела выглянула напряженная мордочка Кати с острым, внимательным взглядом смышленых глаз. Потом Катя наполовину высунулась из берлоги, но все еще не решалась ступить на снег – нюхала, лизала его, иногда застывала неподвижно и прислушивалась. Наконец, она смело ступила на снег и прошла вперед. Следом за ней решительно вылез Яшка, прошел от берлоги налево – и тут началось! Каждый из медвежат молча, с сосредоточенным видом, медленно, расчетливо двигаясь, начал сгребать лапами листья, мелкие веточки вперемешку со снегом, делал из этого мусора шар и катил его, подвигая лапами, к берлоге, двигаясь при этом задом наперед. Подтащив шар к берлоге, медвежонок влезал в чело – все так же, задом наперед – и затаскивал шар за собой. В том месте, где медвежата начали собирать лесную ветошь, сразу зачернели дорожки: снег сгребался медвежатами вместе с лесным мусором. Каждый медвежонок работал на своей дорожке. Они ни разу не помешали друг другу в течение трехчасовой беспрерывной работы, ни разу не столкнулись у берлоги и не залезли в нее одновременно. Вскоре около берлоги, в радиусе трех метров, был собран весь лесной мусор, обгрызены веточки мелких елочек и содран верхний слой мха. Все это было аккуратно затащено в берлогу – медведи делали себе подстилку. После этого мишки залегли в берлогу и надолго затихли. Я в своей берлоге-палатке невольно страдал от вынужденного бездействия, но не шевелился, даже бумагами боялся шуршать, чтобы не потревожить медвежат. Я понимал, что они собираются по-настоящему улечься спать. Целый месяц скитальческой жизни в промозглой сырости осеннего леса, нагромождение впечатлений, удачи и просчеты, надежды и разочарования, вздрагивания по ночам от холода – все это выматывало, требовало постоянной напряженности. Даже есть приходилось украдкой, чтобы не потревожить медвежат видом и запахом пищи. Все это показалось мне едва ли не мелкими заботами и легким неудобством по сравнению с тем удовольствием и удовлетворением, которые я получил от наблюдений за медвежатами в эту осень.
Я радовался предстоящей смене обстановки. С нетерпением ждал возможности побыть в кругу семьи, сходить на охоту, потрепать за ушами любимую собаку, встретиться с сотрудниками и друзьями. Целыми днями слышались гулкие ружейные выстрелы, иногда доносился далекий заливистый лай собаки – это в дальних, не заповедных урочищах охотники отводили душу. Теперь у меня к чувству удовлетворения от того, что мишки, наконец, построили берлогу, примешивалось щемящее душу ожидание охоты с лайкой – неуемная потребность, безраздельно захватывающая надо мной власть в каждый охотничий сезон. Одной недели обычно хватало, чтобы погасить этот порыв, но этой недели я с нетерпением ждал целый год. А пока я сидел в палатке, надеясь, что медвежата вскоре выпустят меня из-под своего неусыпного контроля, приводил в порядок записи, дул на стынущие руки, стараясь не создавать при этом шума, собирал вещи. С затаенной тревогой я смотрел на берлогу – никак не верилось, что мишки не вылезут из нее, не будут тыкаться носами в палатку, попрошайничать, вздыхать и фыркать, что их теперь долго не будет и можно заниматься своими делами, никак не связанными с жизнью этих мохнатых существ.
В это не верилось. Прошел день. Медведи из берлоги не вылезали. Лишь в полдень оттуда было слышно похрапывание, которое продолжалось совсем недолго, и больше никаких звуков – ни возни, ни фырканья. Днем трусил мелкий легкий снежок. Небольшой мороз, в три-четыре градуса, не давал ему таять, и постепенно слой снега вырос и на земле, и на поваленных деревьях, и на пушистой одежде елок. Ночью неожиданно прояснело, засияли яркие звезды и похолодало, но к утру небо плотно заложило тучами, и опять пошел все тот же мелкий долгий снег, не прекратившийся и днем.
