Следующий день был как две капли воды похож на прошедший – все так же сыпал снег, иногда крупными хлопьями, иногда мелкий, похожий на белую пыль, укутывал лес все плотней и плотней в белое покрывало. В обед, как и накануне, из берлоги послышались негромкое посапывание и недолгий храп, но потом все стихло до вечера. И если бы я не знал наверняка, что в семи метрах от меня лежат два медвежонка, то ни по каким признакам уже не смог бы определить, что рядом жилая берлога, – снег надежно замаскировал всю их деятельность, прикрыл веточки и корни, которые хранили следы зубов моих подопечных. Только внимательный осмотр чела, около которого колючими щетками торчали концы измочаленных, обгрызенных медвежатами корней, позволял предположить наличие берлоги под этим обычным, таким же, как многие десятки других, вывалившимся деревом.
Ночью я решил уйти домой, оставив палатку и кое-какие вещи, которые не очень боялся потерять, на «совести» медвежат. Задолго до начала темноты я уложил рюкзак и в десять часов, в полной темноте, под шорох лениво сыпавшегося снега, бесшумно вылез из палатки. По знакомой тропке, на ощупь, медленно фиксируя каждый шаг, отошел от палатки метров на пятьдесят и лишь тогда позволил себе чуть отдохнуть. Эти метры мне стоили немалых трудов, так как, прежде чем поставить ногу, при каждом шаге я осторожно щупал ею землю, чтобы не наступить на предательский сучек, который мог треснуть, и лишь потом ставил ногу твердо. Медленно, постепенно переносил центр тяжести на эту ногу так, чтобы давление распределялось на всю ступню. В противном случае, когда нужно будет сделать второй шаг, одна из сторон стопы может продавить грунт сильнее. Тогда корпус уходит в сторону, тяжелый рюкзак усугубляет смещение, равновесие нарушается и можно упасть или, быстро переставляя ноги, наступить на сучок. Неизвестно, чем могло кончиться нарушение покоя для мишек, но рисковать я не хотел и в конце этого долгого пути обнаружил, что весь покрылся липким потом, а по ногам от напряжения перекатывалась мелкая дрожь. Дальше все пошло благополучно, и через двадцать минут я был дома. Вот так закончился первый сезон нашей работы с медвежатами.
От сознания выполненной работы и конца мытарств по лесу со зверями я почувствовал непередаваемые легкость и удовлетворение. Конечно, медвежата могли еще вылезти из берлоги, могли прийти в вольер – ведь до него всего триста метров от нашего дома! Но главное я уже видел! Я видел, как медвежата сами, без научения, построили берлогу и, кажется, не сделали ничего такого, что принципиально отличало бы их «строение» от берлог других медведей, которые мне приходилось осматривать в здешних местах.
Целую неделю я просидел дома как на иголках. Каждое утро наведывался в вольер, поглядывал на его сетку, на отпечатки следов по границе вольера. Иногда и ночью выходил из дома, долго стоял и слушал – не пришли ли топтыжки. Медвежата не пришли, и я постепенно успокоился. Через две недели я все же решился сходить к берлоге. Выбрал день, когда разгулялся свежий ветер, под создаваемый им шум подошел к берлоге метров на сорок и осмотрел ее в бинокль. Палатка оказалась совсем придавленной снегом и представляла собой небольшой снежный холмик, по сторонам которого торчали углы брезента с оттяжками, еще державшимися на кольях. Удалось рассмотреть и лунки следов медвежат, которые были хорошо засыпаны снегом. Следы были старые, недельной давности, и вели от берлоги к палатке. Значит, мишки проверили палатку! Но к этому времени, конечно, все мои следы уже надежно спрятал снежок, и малышам ничего другого не оставалось, как забраться обратно в берлогу. Убедившись, что медвежата в берлоге, я пошел домой. Снег больше не таял – зима вступила в свои права.
Разбирая последние записи, я постарался восстановить картину очень важного в жизни медвежат-сеголеток гнездостроительного периода. Вот что получилось. После осенней нажировки, в августе-сентябре, по мере снижения доступных кормов (позже всех отошли ягоды брусники и рябины), активность зажиревших медвежат начинает падать: они мало играют, перестают бегать, лазать на деревья, не занимаются активным разыскиванием корма и постепенно едят все меньше и меньше. В конце октября поведение их становится столь пассивным, что они неделями могут жить на одном и том же месте, подолгу лежат, спят и почти полностью прекращают питаться. Переходят на режим голодовки. Эту же картину можно наблюдать и в ноябре. В дождливую погоду, особенно с понижением температуры воздуха до четырех-пяти градусов тепла, медвежата отыскивают для лежки защищенные, сухие места: под густой елкой, мохнатые ветви которой растут до самой земли, под корягами, сваленными ветром деревьями. В это время они подбирают место для будущей берлоги.
