Зимой я дважды наведывался к берлоге, но снежные сугробы так надежно спрятали и ее, и палатку, что рассмотреть хоть что-нибудь было невозможно даже в сильный двенадцатикратный бинокль. Подходить к берлоге ближе тридцати метров я не решался, не будучи уверенным в том, что не побеспокою медвежат. Посовещавшись дома, мы решили к берлоге больше не ходить. Если медвежатам станет плохо, они должны выйти к вольеру, около которого мы обязательно медвежат увидим. Вольер и засыпанные снегом медвежьи клетки хорошо просматривались из окон нашего дома.
С того момента, когда вопрос о судьбе медвежат был снят с постоянного контроля, время побежало так быстро, что мы не успели переделать и половину намеченных дел, как на дворе объявился март. Март, с теплым ветром, ясным голубым небом и звонкой капелью, отращивающей по ночам на стрехе нашего дома ряд длинных, до самой земли, хрустальных сосулек. По вечерам солнце, описав большой круг, заглядывало под стреху, и тогда весь ряд сосулек начинал дружно плакать крупными каплями, которые, прежде чем упасть с острого конца, зависали на мгновение, переливаясь на солнце всеми цветами радуги! Иногда какая-нибудь крупная, переросшая сосулька с легким стоном срывалась с крыши и, с треском ударившись о землю, крошилась на сотню запотевших скользких ледышек.
В лесу снег заметно потемнел, осел, и только легкие ночные снегопады, обычные в это время, обновляли снежное покрывало, заставляя его сверкать недолгой белизной и свежестью. В середине марта в хорошую погоду медведи вылезают из своих берлог и лежат рядом – принимают солнечные ванны. Большинство медведей-самцов в берлогу уже не возвращаются, а делают себе из еловых лапок подстилку рядом с берлогой, аккуратно укладывают ветки на снег и лежат – досыпают, как говорят охотники. Медведицы, у которых родились медвежата, сидят рядом с берлогой, чаще всего в середине дня, когда солнце светит особенно ярко, а затем возвращаются обратно к своим малышам. Видеть маленьких медвежат, вылезших из берлоги за матерью, мне не приходилось.
Мы каждый день выглядывали в окно, надеясь увидеть медвежат, но их не было. Семнадцатого марта я не выдержал и пошел к берлоге. Старался идти тихо, но снег предательски скрипел и хрустел под лыжами, и медвежата меня, конечно, услышали. Когда я подошел на расстояние, позволявшее сквозь стволы деревьев рассмотреть берлогу, то увидел, что снежная крыша осыпалась и пестрит следами медвежат. Присмотревшись, я неожиданно увидел малышей, спрятавшихся за корнями выворота и настороженно уставившихся в мою сторону. Около чела берлоги снег чернел грязными разводами, был сильно утоптан, что свидетельствовало о том, что медвежата уже несколько дней назад выбрались наружу, но от берлоги никуда не отходили, так как дальше от берлоги снег оставался чистым. Стараясь не шуметь, насколько это было возможно, я развернулся и ушел домой. Через два дня я решился «представиться» медвежатам – оделся в свою обычную одежду, которую они хорошо знали, и пошел к берлоге.
Когда я подошел, мишек не было ни в берлоге, ни около нее. Я присмотрелся. От берлоги по снегу тянулись две хорошо натоптанные дорожки, петляющие по завалу и неоднократно пересекающиеся друг с другом. Долго я стоял и прислушивался, но косолапиков так и не услышал. А лес вокруг ошалело звенел и тенькал птичьими голосами, стучал дробной трелью дятлов, глубоко и томно вздыхал теплым ветром. Снег пускал под себя талую воду, она точила его и прорезала ручейками, которые, постепенно собираясь вместе, превращались в говорливый ручей, проложивший себе узкую дорожку к самой речке Меже.
Я пошел по медвежьей тропе, внимательно присматриваясь. Прошел немного, нашел две черные колбаски фекалий – их называют пробками, или втулком, за твердую консистенцию, которую фекалии приобретают за долгую зиму, находясь в колбе прямой кишки медведя. В берлоге бурый медведь не испражняется. Прошел еще дальше и увидел, что дорожки упираются в толстые, высоченные и мохнатые елки, вокруг которых на снегу было много хвои: старой – черной, и свежей – зеленой. Кое-где валялись даже отдельные веточки. Значит, медвежата лазали на эти деревья и сейчас, наверняка, заслышав мое приближение, заранее забрались на них повыше и затаились, пережидая опасность. Я несколько раз подал звуковой сигнал, уверенный в том, что тут же получу ответ, но ошибся – ответа не последовало. Я еще много раз «щелкал» на все лады, прохаживался по медвежьим дорожкам, уверенный в том, что медвежата сидят на каком-то дереве и хорошо видят и слышат меня, но так ничего и не добился. Долго я присматривался, заходил с разных сторон, когда, наконец, на одной из елок сквозь густую сетку лохматых лап и толстых сучьев рассмотрел одного медвежонка. Потом кто-то чихнул на соседней, такой же могучей елке, и я увидел второго зимовщика. Медвежата были рядом, но настороженно молчали, и это было мне непонятно. Оставив их на елках, я пошел домой и, еще не добравшись до дома, понял причину их страха.
