Быстро, словно срывая пластырь, я написала адрес на конверте, сложила письмо пополам и вложила в конверт; затем взяла следующее. «Нет, — подумала я, — нельзя показывать свои чувства всему миру».
Дон храбрился, мол, он ни капли не нервничает по поводу того, понравится ли Джеймсу его роман. Утверждал, что не считает часы и дни в ожидании ответа.
— Джеймс — не единственный в мире агент, — смеясь, заявил Дон; он вообще часто смеялся, когда мы обсуждали серьезные вопросы. — Откажется взять книгу — значит, она не для него. Найду кого-нибудь еще.
Но по вечерам Дон по-прежнему сидел и перечитывал роман раз за разом, морщась на том или ином слове, будто один неточный эпитет способен испортить всю книгу. Он тренировался в зале пару раз в неделю и приходил домой совершенно вымотанный, волоча за собой сумку с боксерскими принадлежностями. Его не успокаивал даже поединок с боксерской грушей или тощим напарником-пуэрториканцем. Грядущая свадьба Марка тоже не давала ему покоя. До недавних пор она оставалась абстрактной идеей, а не конкретным событием, занимающим определенное место в пространственно-временном континууме, хотя мы пока еще не знали точную дату. Дона не выбрали шафером — им стал брат Марка, — но Марк попросил его прочесть стихотворение. Теперь Дон целыми днями листал антологии в поисках подходящих строк.
— Какое стихотворение ты бы выбрала, если твой друг женился на зануде, которая совсем ему не подходит? — спросил однажды Дон, смеясь.
— Не знаю, — ответила я, — но если найдешь такое, я прочту его на свадьбе Дженни.
Мне предстояло стать подружкой невесты на свадьбе Дженни — мне и двум ее лучшим подругам по колледжу.
Однажды в субботу вечером, когда небо зловеще нахмурилось, мы с Доном нарядились — Дон молча одевался с мрачным видом — и проехали пару остановок на метро до квартиры Марка на Четырнадцатой улице. Марк устраивал предсвадебную вечеринку, но поскольку дело было в августе и в Нью-Йорке, все его друзья разъехались. В квартире мы обнаружили лишь нескольких ребят, до невозможности похожих на Марка: такие же мускулистые, в спортивных куртках без воротников и коричневых походных ботинках — одежда пролетариев, совершенно не по погоде. Они пили пиво из бутылок и скованно разговаривали.
Марк стоял на кухне, прислонившись к столешнице, и беседовал с Эллисон. Я не ожидала ее увидеть. У ее родителей был летний домик в Мартас-Виньярд, и по выходным она ездила туда, хотя приглашали ее и в Сэг-Харбор, и в Вудсток, и в различные места в Коннектикуте, где жили ее школьные друзья — выпускники престижных частных школ, существовавшие на средства трастовых фондов, о которых они, естественно, никогда не упоминали. В последнее время мы с Эллисон подружились гораздо теснее, чем с Доном. Мы иногда ужинали и вместе пили кофе, бездельничали на диване в ее маленькой квартире-студии, ходили в дешевый русский маникюрный салон на нашей улице, где нам красили ногти в темно-вишневый, почти черный цвет, а потом разглядывали свои преобразившиеся руки, выглядевшие слишком роскошно на фоне наших потертых джинсов, футболок и старой обуви.
— Как хорошо, что ты здесь, — воскликнула я и обняла Эллисон.
Я обрадовалась, увидев ее. Моя жизнь в последнее время стала довольно однообразной, в ней не было ничего, кроме Дона и работы. Куда делись все мои друзья? Они постепенно исчезли, отошли на второй план, а Дон выдвинулся на первый. Накануне моего переезда в Нью-Йорк мне казалось, что все мои друзья здесь; они играли в экспериментальных театрах, снимали мрачное кино в Колумбийском университете, работали в галереях, давали уроки танцев детям из малоимущих семей в Браунсвилле или наследникам обеспеченных семейств в Сент-Эннз[35]. Когда я переехала, вся моя жизнь состояла из вечеринок, ужинов, кофеен, походов по магазинам и радостных возгласов: «Ты приехала!». Но сейчас все были поглощены событиями собственной жизни. А я позволила Дону поглотить меня.
— Не могла же я пропустить предсвадебную вечеринку. — Эллисон закатила свои темные глаза.
Если верить Дону, Эллисон давно сохла по Марку, еще с колледжа, но я не знала, правда это или нет. Мне она ничего не говорила. Да, она избегала разговоров о свадьбе и о Лизе, которую, как и Дон, считала совершенно непривлекательной или, как минимум, недостойной Марка. Хотя, в отличие от Дона, этот мезальянс вызывал у нее не злобу, а спокойное безразличие. Но сегодня Эллисон нервничала, казалась напряженной и раздражительной. Как Дон. Я внезапно пожалела, что не осталась дома.
— Готов к великому дню? — спросил Дон Марка и похлопал его по спине.
