Мы подошли к нашему зданию, но я с трудом представляла, как вернусь на работу. Я представить не могла, как моя начальница сейчас сидит в своей квартире в двадцати кварталах к северу отсюда, в квартире, где накануне ее возлюбленный, с которым они были вместе двадцать лет, взял пистолет, направил себе в голову и нажал на курок. Как пережить такое? Как жить дальше?
— Да, — сказал Хью. — Так что сама понимаешь. Она может вернуться нескоро.
Она и впрямь вернулась нескоро. Шли дни, и мне раз за разом приходилось объяснять, что моя начальница вышла, не уточняя, надолго ли — на час или день. Звонили ей нечасто, но было несколько человек, что перезванивали несколько раз: Сэлинджер, неизменно дружелюбный и всегда готовый поболтать; Роджер, встревоженный, но тоже всегда готовый поболтать, причем его разговорчивость усиливалась с каждым днем; Другой Клиент, бывавший иногда обаятельным и вкрадчивым, а иногда — нетерпеливым и раздражительным, его голос в трубке потрескивал и странно звучал из-за плохого соединения. «Пришлите договоры сюда, когда они будут готовы, — попросил он. — А аванс переведите на мой счет. У вас есть все мои реквизиты».
Дни превратились в неделю, неделя — в две. Как-то утром на первой неделе начальница пришла в широком дождевике и темных очках; на ногах у нее были узкие белые полотняные тапочки, такие носят дети на физкультуру, и выглядело это очень трогательно. Она молча переступила порог нашего крыла, юркнула в свой кабинет и что-то взяла, потом так же быстро и незаметно ушла, не сказав никому ни слова. Она решила продать квартиру; это ни для кого не стало неожиданностью.
В середине второй недели позвонила редактор новой книги Другого Клиента. Мы так и не отправили ей подписанные договоры.
— Что мне делать? — спросила я Хью. — Позвонить ей?
Хью покачал головой:
— Ты уже давно занимаешься договорами. Она тебе доверяет. Проверь контракт. Если надо, обговори условия. У тебя все получится.
Я сделала, как велел Хью, тщательно проверила каждый пункт. В агентстве редко заключали сделки с этим издательством, и под рукой не оказалось недавних договоров, которые можно было бы использовать как образец. Я достала старые контракты — все, которые нашла, — и сравнила пункты касательно роялти, прав на первую и последующие публикации в журналах, на переиздания и публикацию в электронных источниках — другими словами, проверила все и, разумеется, сверилась с меморандумом, где было указано, какие права мы согласились продать, а какие решили оставить себе, чтобы потом продать их при случае. Два дня я проверяла и перепроверяла каждую мелочь и наконец составила длинное дотошное письмо наподобие тех, что надиктовывала мне начальница. В последнее время эти письма все равно основывались на моих предварительных замечаниях. Итак, я написала, что в договор необходимо внести многочисленные изменения, прежде чем автор сможет его подписать. Издательству были незнакомы стандарты агентства — стандарты другой эпохи.
Без начальницы в офисе было непривычно тихо. Раньше я не замечала, что именно с ее приходом жизнь здесь начинала бурлить, и у всех срочно появлялось дело. В ее отсутствие все приходили чуть позже, обеды затягивались, а по пятницам сотрудники повадились брать работу на дом — мол, все равно короткий день. Короткий день летом в пятницу был джентльменской традицией издательского бизнеса — по крайней мере, так было в эпоху его зарождения.
Без диктовки у меня освободилось много свободного времени, и дни проходили на удивление приятно. Разобравшись с правами и подшив в картотеку нужные документы, я снова занялась письмами читателей. Письмо от парнишки из Уинстона-Салема так и лежало наверху стопки; оно лежало там уже несколько месяцев. «Надо отправить ему хотя бы стандартный ответ», — подумала я, разворачивая письмо.
Он написал «в сердце шумит», а не «щемит». Скорее всего, просто оговорка, но какая красивая и уместная; Сэлинджеру бы наверняка понравилось. Он и сам допускал такие ошибки. И даже редакторы «Нью-Йоркера» их не исправляли.
