Но не волнуйтесь. Я понял, как бы банально это ни звучало, что нельзя показывать свои чувства всему миру. Большинству людей плевать на чужие мысли и чувства. Стоит им разглядеть слабость — вот правда, ума не приложу, почему они принимают проявления эмоций за слабость, — и они готовы тебя растерзать. Они буквально бросаются на тебя и злорадствуют, что ты умеешь чувствовать.
О боже! Я вздохнула так тяжко, что сам Хью бы мной загордился. Что же мне ему ответить?
Дорогой мальчик из Уинстона-Салема. Я тоже, бывает, могу расчувствоваться. Ты прав, нельзя показывать свои чувства всему миру. Я взяла на вооружение твой совет и, кажется, у меня получается. Любовник моей начальницы покончил с собой, и мы все притворяемся, что ничего не произошло. Я бросила парня, которого люблю, в далекой Калифорнии, и он притворяется, что не злится на меня, а я притворяюсь, что без него не чувствую себя потерянной. Мне не хватает денег на оплату счетов, но я делаю вид, что могу ходить в кафе и делать все то, что обычно делают нью-йоркцы. У нас так хорошо получается не выдавать наши истинные чувства. Но если этого не делать, как жить? И эти эмоции… надо же давать им выход? Я вот, например, могу расплакаться в самый неподходящий момент. Пожалуйста, посоветуй мне, как быть.
С уважением, Джоанна Рэйкофф.Нет, подумала я, не стану я посылать стандартный ответ мальчику из Уинстона-Салема. Я сложила его письмо пополам и снова убрала в ящик.
Собравшись с духом, я выбрала другое письмо из стопки. Почерк — дрожащая паутинка: писал пожилой человек. Автором оказался мужчина из Небраски. Это было одно из «военных» писем к Сэлинджеру.
Во Вторую мировую я тоже служил в вооруженных силах, — писал мужчина. — Я потерял друзей. Некоторые умирали у меня на руках. К счастью, дома меня ждала моя чудесная жена. Если бы не она, не знаю, что стало бы со мной после возвращения с войны. Я нашел в себе силы жить дальше, вести бизнес, растить детей. Сейчас я на пенсии и поймал себя на мысли, что все чаще вспоминаю о войне. Я читал «Над пропастью во ржи» еще давно, сразу после возвращения, и тогда книга мне очень понравилась. Холден Колфилд воплощал весь мой гнев, все мое одиночество. Возможно, он меня и спас. На прошлой неделе я еще раз перечитал роман, и он тронул меня до слез.
Как всегда, я долго сидела над одним письмом, несколько раз его перечитывала, пытаясь сформулировать подходящий ответ. Мы получали много писем от бывших военных. Но некоторые — это, например, — были такими пронзительными, такими искренними, что я не находила в себе сил отправить стандартный ответ. С этим письмом я решила пойти на компромисс: как можно деликатнее объяснила, что Сэлинджер просил не пересылать ему письма читателей, и поэтому я не могу отправить ему это письмо. Однако, добавила я, в иных обстоятельствах Сэлинджер наверняка был бы рад прочесть его и особенно обрадовался, узнав, что его роман сыграл хоть небольшую, но важную роль в психологическом восстановлении его читателя после войны.
