Само собой, Сэлинджер был недоволен, но понимал, что Роджер не может ничего поделать. Он решил взять ситуацию в свои руки и придумал свой дизайн корешка. Я потеряла целый день в октябре, отправляя и принимая факсы: Джерри посылал моей начальнице варианты дизайна, начальница просматривала их и отсылала Роджеру, тот вносил изменения и отправлял обратно. Так продолжалось весь день. Начальница сама отсылала факсы и бегала туда-сюда к аппарату, который находился на выходе из бухгалтерии, в закутке рядом с компьютером, кофемашиной, копировальным аппаратом и микроволновкой — свидетельствами того, что на дворе был не 1956 год, а 1996-й.
В конце рабочего дня все стороны пришли к своего рода компромиссу: Роджер согласился использовать последний вариант Сэлинджера, довольно необычный — его имя было написано на корешке по диагонали. К согласию пришли не сразу. В конце концов моя начальница сказала:
— Роджер, смирись.
По крайней мере, так она передала содержание их разговора нам с Хью.
— Вы на самом деле так сказали? — рассмеялся Хью.
— Ага, — кивнула начальница. — Иначе эти споры никогда бы не закончились. Это просто смешно. Если он планирует отправить книгу в магазины к Новому году… — В плане по-прежнему стояла дата публикации «1 января», хотя нам с Хью с трудом верилось, что повесть будет опубликована к этому времени: мы еще даже не доработали контракт. — Всем плевать, что там на корешке. Книгу купят, потому что это Сэлинджер.
— Верно, — кивнул Хью, — но это издательство Роджера. Я понимаю, почему он хочет, чтобы книга выглядела прилично.
— Она будет выглядеть прилично, — ответила начальница и протянула ему набросок Сэлинджера.
Хью, прищурившись, рассмотрел его:
— Ого! А так можно? Напечатать по диагонали?
— Роджер заказал сигнальные экземпляры, скоро увидим, — ответила начальница с улыбкой, как я потом поняла, полной коварства.
Иногда в обед я проходила мимо Рокфеллер-центра и задумчиво смотрела на бывший офис Дженни; мне становилось грустно. Она больше не сидела там, не рассылала письма коллегам с приглашением сходить на обед; она была в Кливленде. Хотя мы редко виделись, даже когда она работала рядом, — между нашими жизнями и мирами пролегла пропасть, — меня успокаивала мысль, что подруга где-то здесь, всего в паре кварталов к западу. Наверно, я не теряла надежду, что все изменится и станет как прежде.
Дженни с Бреттом сняли не дом, а квартиру рядом с университетом — оказалось, недвижимость в Кливленде не такая уж и дешевая. Она нашла работу в Музее естественных наук педагогом на полставки и стала одной из тех жизнерадостных и милых экскурсоводш, которые водили ребятишек в Центр научных открытий — кажется, так это называлось в Кливленде. Там дети наблюдали за муравьиными фермами, трогали кости динозавров и Бог знает что еще — короче, делали все то же самое, что мы в детстве в Музее естественной истории. По телефону я сказала Дженни, что эта работа ей идеально подходит, и порадовалась, что наконец-то могу ей не врать.
Но, повесив трубку, я подумала о Холдене. Подобно мальчику из Уинстона-Салема, я стала часто о нем вспоминать. Холден тоже любил Музей естественной истории — индейцев и оленей, пьющих из искусственного пруда, птиц, летящих на юг косяком… «Но больше всего в музее мне нравится то, что здесь никогда ничего не меняется. Все остаются на своих местах, — утверждал Холден. Индейцы, олень, перелетные птицы — они не трогались с места. — Меняешься только ты сам».
Однажды начальница дала мне почитать рассказ ее клиента, о котором я никогда не слышала. Пожилой писатель, в далеком прошлом он опубликовал несколько прогремевших романов, но их тираж давно разошелся, и его имя перестало быть на слуху. Естественно, я о нем не слышала. Потом я стала искать его романы на полках в агентстве, но не нашла.
— Разошлешь рукопись? — сказала начальница.
— От своего имени? — неуверенно спросила я, не сомневаясь, что она ответит отказом. Честно говоря, я не знала, хочу ли на это соглашаться.
— Да, разумеется, — ответила начальница.
Рассказ оказался хорошим. Хорошим, но не выдающимся, «тихим», как говорили в агентстве, а про любые произведения с откровенными сексуальными сценами — таких было много у клиентов Макса — в агентстве принято было говорить «рисковое». Выраженного сюжета в рассказе не было. Впрочем, его не было и во многих других произведениях, в том числе у Сэлинджера. Рассказ, о котором идет речь, читался так, будто мы заглянули к герою в гости.
Я знала, что в наши дни ни один крупный литературный журнал, скорее всего, такое не опубликует. Но иногда в литературном мире случались непредсказуемые вещи. Иногда «Нью-Йоркер» печатал рассказы, переведенные с урду или написанные без буквы «е». А бывало, печатали они и «тихие» рассказы. Я знала, что сейчас в «Нью-Йоркере» новый редактор отдела художественной литературы; он наверняка искал интересные тексты. Я составила сопроводительное письмо, прикрепила его к рукописи и отправила. Отправила в мир!
