Мой год с Сэлинджером полностью

— Ему это понравилось, я знаю. Но… — Роджер замолчал на секунду; я слышала, как он дышит: у него была простуда. — Наверно, дело в том… — Он снова замялся. — Я не стал распинаться, как люблю его рассказы. Не написал: «О, знаете, „Над пропастью во ржи“ — мой любимый роман». Инстинкт подсказал, что не нужно перед Джерри лебезить, называть его гениальным писателем или… — тут Роджер заговорил торжественным профессорским тоном, — значительным американским писателем. Полагаю, он потому и поселился в Корнише. — Я кивнула, забыв на минуточку, что говорю по телефону и Роджер меня не видит. — Потому что не хочет, чтобы ему постоянно твердили, какой он гениальный. А хочет просто быть собой.

— Да, — согласилась я.

А про себя подумала: «Везет ему, если он знает, что это значит — быть собой».

В «Харперз» отказались напечатать рассказ; впрочем, я знала, что так и будет, ведь их редактор предпочитал ироничную, «рисковую» прозу молодых писателей. В «Атлантик» тоже отказались. Тогда я начала думать о маленьких журналах, маленьких, но престижных, тех, что меньше заплатят — мало или даже ничего, — но привлекут внимание к клиенту моей начальницы: «Пэрис Ревью», «Стори», где начинал сам Сэлинджер, и несколько других. Я знала, что одному из этих журналов в особенности могла прийтись по вкусу элегантная, лапидарная проза моего автора. Не дав себе возможности передумать, я напечатала сопроводительное письмо, прикрепила его к рукописи и убрала в конверт. «Готово!» — улыбнулась я про себя. Я уже закрывала толстый справочник «Литературный рынок», когда взгляд мой упал на название другого журнала — в нем охотно печатали поэзию и любили стихи, а проза, что появлялась на его страницах, была уникальной и ни на что не похожей. В справочнике было указано имя редактора поэтического отдела. Недолго думая, я села на стул, достала листок простой белой бумаги и напечатала короткое письмо. Затем достала из ящика стола три своих стихотворения — я сочинила их утром, в начале рабочего дня, до прихода начальницы, когда в офисе было темно и спокойно. Прикрепив к стихам сопроводительное письмо, я убрала их в конверт из коричневой бумаги — процедура, знакомая мне по работе с клиентами агентства.

Первые заморозки наступили рано, гораздо раньше, чем я помнила по предыдущим годам, моим юным годам, когда лето, казалось, тянулось до октября. Был ноябрь, но погода стояла февральская: ледяной ветер, ледяной дождь.

— Надо все-таки попросить Кристину починить отопление, — сказала я однажды, лежа на диване, завернутая в одеяло, в шерстяной юбке и свитере, в которых ходила на работу; даже думала надеть пальто.

— Попросить-то можно, — сказал Дон, — но вряд ли она что-то сделает. — Он рассмеялся и указал на нашу так называемую кухню — несколько составленных вместе шкафчиков под короткой столешницей: — Если она раковину устанавливать не хочет, думаешь, нам светит отопление?

— А разве она не обязана его установить? Это же наше законное право как арендаторов! — Я не знала, откуда у меня эта информация, но не сомневалась в правильности этих сведений. — Я не протяну здесь еще одну зиму без отопления. Абсурд какой-то.

При мысли, что придется прожить в этой квартире еще одну зиму, с отоплением или без, — при мысли о еще одной зиме с Доном — мое сердце забилось как-то странно, спотыкаясь.

Сколько раз мне говорили, что я ни за что и никогда не встречусь с Сэлинджером? Что он никогда не приедет в агентство, и Нью-Йорк для него — пройденный этап? Он устал от города, где прошло его детство, города, ставшего местом действия большинства его рассказов. После выхода «Над пропастью во ржи», когда он жил в квартире на Саттон-плейс, где стены были выкрашены в черный, как в квартире героев романа Мэри Маккарти «Группа», парочки грязных коммунистов, — этот город не давал Сэлинджеру работать. Нью-Йорк отнял у него вторую жену, Клэр: она сбежала, забрав с собой младенца. Это произошло после трехдневного визита в Корниш, где Клэр по двенадцать-четырнадцать часов в день сидела одна с младенцем в доме, засыпанном снегом и отрезанном от мира, а Сэлинджер устроился в сарае на заднем дворе и писал. Он до сих пор работал в том сарае — точнее, уже в другом, новый стоял напротив старого, через дорогу. Но работал по-прежнему целыми днями. Мне стало любопытно, писал ли Джерри о Нью-Йорке до сих пор, пребывал ли он мыслями по-прежнему в большой истсайдской квартире Глассов, заставленной консольными столиками, книгами и вещами Бесси и Леса, оставшимися со времен работы в кабаре. Или сейчас его занимали истории семей, живших с ним по соседству в Нью-Гемпшире? Тихий и печальный голосок внутри меня полюбопытствовал, не послужил ли отъезд Джерри из Нью-Йорка причиной его молчания, оставив его без материала для творчества. «У меня к тебе вопрос», — часто говорил он мне, когда звонил. Но и у меня были к Сэлинджеру вопросы, они накопились за год, в течение которого я пыталась утешить, умиротворить и успокоить его читателей и честно старалась оставаться верной его намерениям, идеалам и желаниям.