«Пожалуйста, приезжай», — думала я, когда чистила зубы. Я вспомнила, как он спас меня в Лондоне, вытащил из страшной общаги в Картрайт-Гарденз и покончил с моим ужасным одиночеством, причинявшим мне столько страданий, — одиночеством, от которого меня не удавалось избавить больше никому. Он нашел нам чудесную квартиру в Белсайз-Парк, квартиру с высокими потолками и лепниной, как на свадебном торте; холодная квартира без раковины, где мы жили с Доном, не годилась ей в подметки. Когда он уехал навестить родителей перед переездом в Беркли, я плакала и не могла успокоиться, но только в эти месяцы, оставшись одна, я много писала. Стихи рождались во время пробежек в парке Хэмпстед-Хит; писала я и рассказы. Почему? Я страшно скучала по своему парню, плакала в трубку, считала дни до возвращения в Штаты, решила не продолжать учебу отчасти потому, что скучала по нему и Лондон без него казался декорацией к фильму: красивые рядные дома, садики — искусственные, картонные приметы несуществующей жизни. Я сделала все это потому, что любила своего бойфренда, по-настоящему любила с тех самых пор, как мы познакомились в восемнадцать лет.
Тут внезапно я подумала о Сэлинджере. Казалось, в моей жизни теперь не существовало ничего и никого, кроме Сэлинджера; она превратилась в цитату из рассказа «Голубой период де Домье-Смита». Рассказчик, учитель заочной художественной школы, где обучение ведется по переписке, пишет письмо своей талантливой ученице и рекомендует ей купить хорошие масляные краски и кисти и посвятить себя живописи. «Занятия искусством не принесут вам много бед; худшее, что может случиться, — вы будете постоянно испытывать легкое недовольство жизнью».
Могла ли я допустить, чтобы со мной случилось то же самое? Готова ли я была постоянно испытывать легкое недовольство жизнью? Я вспомнила, как смотрел на меня мой парень из колледжа — я никогда не была для него невидимкой. Вспомнила, какой была его кожа по утрам — теплой, мягкой, как суглинок; вспомнила долгие вечера, что проходили за разговорами, вибрацию его низкого голоса. Мы говорили постоянно, с самого первого дня нашего знакомства. Я позволила себе потосковать о нем, открылась этому чувству, и меня пронзила почти физическая боль. Мне не хватало его. Я любила его. Я хотела быть с ним. Но в данный момент мне требовалось другое — постоянное легкое недовольство жизнью.
Легкое недовольство и вечное одиночество.
Как-то раз в ноябре начальница выбежала из кабинета с сигаретой в руке и позвала Хью. «Что случилось?» — подумала я. Давно уже она не звала его в панике. С лета начальница вела себя тихо, что, впрочем, было понятно. Сейчас в ее голосе слышалась скорее не паника, а потрясение.
Хью не успел показаться на пороге, как она повернулась ко мне, притоптывая маленькой ножкой.
— Знаешь, кто сейчас звонил?
Я покачала головой, а Хью, шурша бумагами, вышел из своего кабинета и пригладил растрепавшуюся шевелюру.
— В чем дело? — спросил он.
— Звонил репортер! — воскликнула начальница. — Из какой-то вашингтонской газеты.
— «Вашингтон Пост»? — подсказал Хью. Он пытался сам додуматься, что произошло, — признак хорошего ассистента.
Дым окутал лицо моей начальницы, и она шагнула назад и помахала перед собой рукой; хлопья пепла посыпались на ковер.
— Нет, не из «Пост». Какой-то «Джорнал». Неизвестная газета. — Начальница посмотрела на меня и на Хью. — Короче, этот репортер сказал, что с ними разговаривал Роджер Лэтбери. О «Шестнадцатом дне Хэпворта».
— Не может быть. — У Хью сделалось такое лицо, словно он откусил кусок чего-то тухлого и думал, что теперь делать: то ли выплюнуть, то ли прожевать?
— Может. — Начальница мрачно улыбнулась, плотно сжав губы.
— И ты ему рассказала?
— Разумеется, я ничего ему не рассказала! — воскликнула начальница, рассмеялась и покачала головой. — Не понимаю, зачем Пэм вообще соединила меня с этим…
— А Роджер точно с ними говорил? — Хью почесал подбородок.
— А откуда тогда они знают про книгу? — Быстрым жестом начальница затушила сигарету в пепельнице, стоявшей на комоде у входа в кабинет Хью. — Не мог же Джерри им рассказать!
Хью промолчал, губы его вытянулись в ниточку. Он знал, что так и будет. Он с самого начала не доверял Роджеру.
А я доверяла. Я ему доверяла! Вот уж не думала, что он способен на такое. Да, я боялась, что он сорвет сделку, совершив какую-нибудь глупость просто из-за нервов. Но никак не могла предположить, что он сделает то, что Сэлинджер больше всего ненавидел, — пойдет к газетчикам.
— Стоит ли сказать Джерри? — размышляла начальница, постукивая по комоду пальцем.
Хью растерянно вскинул брови.
— Придется, — ответил он. — И он не обрадуется.
