В ушах Хэтти раздался пронзительный звон. Она отрешенно подумала, что надо бы упасть на кровать и разрыдаться, но не двинулась с места. Он признался. Это подтвердило ее роль глупой пешки и принесло хрупкое спокойствие, которое позволило ей поразмыслить. Она подошла к туалетному столику и открыла подаренную мужем шкатулку. Браслет в два пальца шириной, сплетенный из четырех золотых цепочек с жемчужинами и драгоценными камнями. Изящный и в то же время экстравагантный. Тусклый свет не мог приглушить насыщенной синевы сапфиров и сияния рубинов. В солнечных лучах браслет наверняка красиво сверкал бы на запястье, удачно подчеркивая цвет кожи и волос Хэтти. Еще пять минут назад у девушки заныло бы сердце при мысли о том, чего она лишается. Теперь же она увидела возможность. Хэтти никогда не задумывалась о цене вещей и все же понимала, что держит в руках небольшое состояние, а камешки и жемчужины легко выковырять из оправы. Для женщин драгоценности – переносной банковский счет с незапамятных времен или, по крайней мере, с тех пор, как они лишились права владеть деньгами и настоящими счетами. Вот почему они принимают драгоценности в обмен на свое расположение или мирятся с грешками мужей за ожерелья, кольца и бриллиантовые булавки и терпят, когда их называют маленькими сороками за страсть к безделушкам. Во время путешествия на юг Франции эти безделушки сослужат ей хорошую службу.
Люциан мчался по коридорам, удаляясь от спальни жены все дальше. «Если вы на меня наброситесь, я закричу!» Ему хотелось ударить кулаком в стену. Он вовсе не рассчитывал, что она узнает, и теперь понял почему: выглядело все чертовски мерзко. Зародившаяся между ними приязнь исчезла без следа. Он обещал, что возьмет ее, лишь когда она сама попросит? Ждать придется лет сто, не меньше, а ведь главная цель этого брака – нарожать Гринфилду внуков… И тут Люциан увидел себя в большом зеркале напротив входной двери: злобный оскал, взлохмаченные черные волосы.
– Черт меня подери!
Первый официальный прием в казначействе, а он смахивает на дьявола.
– Мэтьюс! – проревел Люциан.
Голос эхом разнесся по коридорам, и вдруг откуда-то выскочил Мэтьюс.
– Что прикажете, сэр?
– Вели Николасу приготовить экипаж.
– Да, сэр.
– Скажи Карсону приглядывать за миссис Блэкстоун – если она покинет свои покои, ее следует сопровождать.
Брови Мэтьюса сдвинулись прежде, чем он успел придать лицу нейтральное выражение.
– Как пожелаете, сэр.
– И пусть ей принесут с кухни поднос.
За время поездки до Вестминстера он взял себя в руки. Джулиан Гринфилд ожидал Люциана в украшенной колоннами приемной в доме номер десять по Даунинг-стрит, скрывая обиду или смертельную ненависть к зятю за напускным весельем. Ему хватило наглости осведомиться о здоровье Хэрриет, словно это имело значение, и Люциан бодро соврал, что у нее все прекрасно. Обед прошел успешно: Гринфилд представил его премьер-министру Гладстону, который также оказался канцлером казначейства, и они присмотрелись друг к другу, делая вид, что обсуждают недавнее потрясение на рынке ценных бумаг, вызванное тем, что американцы ввели возмутительно высокие пошлины на ввоз британской шерсти, а сами завалили Британию менее качественной, зато гораздо более дешевой шерстью. Честно говоря, сегодня на шерсть Люциан плевать хотел, и он так часто стискивал зубы, что к концу вечера челюсть разболелась. Мечта всей жизни воплощалась в реальность, как он и планировал, однако домой он вернулся в самом мрачном расположении духа. Переодевшись в тренировочный костюм, он оседлал чалого и отправился в Восточный Лондон.
В Белгравию Люциан вернулся несколько часов спустя с разбитым лицом, ноющим телом и все в том же скверном настроении. Он как следует надраил себя в душе, израсходовав добрых полкуска мыла, и все же стекавшая с него вода казалась серой. Когда он наконец вышел, запотели все зеркала.
В кабинете он прямиком направился к шкафчику с напитками и не глядя взял бутылку. Правая рука отозвалась ноющей болью. Бокс без перчаток и выпивка – он наглядно представил осуждающее лицо жены. Можно вытащить парня из грязи, но не грязь из парня. Люциан прихватил бутылку (виски, «Обан» хорошего урожая) и со стоном уселся в кресло у камина. Похоже, он стал слишком стар для кулачных боев в сырых полутемных прокуренных подвалах. Хотя в заведении Макинтайра его присутствию никто не удивился, пока он уклонялся от ударов и бил сам на мокром от крови, пота и слюны полу, помещение буквально вибрировало от любопытства. Он гадал, не украдут ли у него лошадь и не придется ли отбиваться от грабителей посреди Уайтчепела. И тут Люциан понял, что мыслит как богатей и перестал быть своим в подобных заведениях. В результате он пропустил апперкот и до сих пор чувствовал привкус крови.
Раздался стук в дверь – для жены слишком настойчивый.
– Что?
На пороге стоял Мэтьюс, как всегда при параде.
– Сэр, к вам посетитель.
Он выпрямился. Посетитель ближе к полуночи означает дурные вести.
– Кто?
– Лорд Баллентайн. Зашел с заднего входа – вот карточка.
Странно. Баллентайн сто лет к нему не заглядывал.
