— А он на следующий день после регистрации уезжает, — она отпустила мою ногу и неуклюже плюхнулась на пол, вытирая остатки мази прямо об штаны — с мамой в санаторий. На две недели.
— Чего?
— У нее путевки невозвратные, то ли от профсоюза, то ли еще что. Не менять же планы из-за меня, правда? И вообще тему закрыли, и так тошно.
— Ну и зачем тебе переезжать, живи это время со мной, вернется, перевезет. Что ты там одна делать будешь? — я завалилась в постель, закинув ногу на спинку кровати.
— Нет, Ника, все решено, пусть едет, а я спокойно обживусь, приберу. У него там настоящая холостяцкая берлога, в худшем смысле. Хорошо хоть отдельно от мамы. И вообще, давай уже спать. Одни нервы с тобой.
Я не стала спорить, тем более сил, даже на разговоры, уже не оставалось.
Все воскресенье пришлось следовать правилам моей самоназначенной сиделки, по максимуму соблюдая покой и обматывая лодыжку эластичным бинтом каждый раз, когда появлялась необходимость сделать более двух шагов. Так что к началу рабочей недели я была пусть не огурцом, но передвигалась самостоятельно и вполне бодренько.
Понедельник подтвердил свое звание тяжелого дня. С самого утра я не находила себе места, не могла сосредоточиться на работе — все мысли были заняты Аней и тем поцелуем. Я повела себя грубо, да. Ну а она чем думала? Кто же так делает вообще? Несколько раз порывалась подойти и поговорить, но неизменно возвращалась, не сделав и пары шагов в сторону приемной, пока Лариса, уставшая наблюдать мои метания, не прикрикнула на меня:
— У тебя работы нет, что ли? Тогда иди в архив. Там помощь нужна была.
Я, с отчаяньем утопающего, ухватилась за этот благовидный предлог избежать сложного разговора, и, с разрешения Романа Анатольевича, в последующие дни по несколько часов помогала Надежде Алексеевне, нашему архивариусу, сортировать документы, подлежащие уничтожению и подшивать переданные в архив.
Она оказалась женщиной степенной, неторопливой, и в ее царстве стеллажей и папок, где каждая бумажка имела свое место, эмоции сами собой начали утихать, а мысли обретать стройность и упорядоченность. Главное, этот акт волонтерства позволял мне оттянуть неприятный разговор. На третий день Надежда Алексеевна не выдержала.
— И почему мне кажется, что ты здесь прячешься? — женщина взглянула на меня поверх очков, которые держались на самом кончике носа.
Эти очки, похоже, были ее гордостью, и казались самой примечательной деталью образа — узкие стекла, по форме напоминающие крылышки стрекозы, металлическая оправа и длинная блестящая цепочка, закрепленная на заушниках. Я молча изучала звенья этой цепочки, не зная, что ответить на такой простой вопрос. Да, прячусь. Потому, что трусиха.
— Ну что Вы! Конечно нет. От кого бы мне прятаться? Я просто помочь хочу.
— Как скажешь, — она устало вздохнула, закрывая журнал, в который вносила информацию о полученных документах, — Считай, что мы закончили, можешь идти.
— А если прячусь?
— А если прячешься, то тоже хватит уже, пора идти и что-то делать. Обидел кто-то?
— Нет. Это скорее я обидела, а теперь не знаю, как поговорить.
— Языком поговорить, через рот, как вы сейчас изъясняетесь. Чем дольше тянешь, тем сложнее будет. Завтра же и поговори.
Но завтра поговорить опять не вышло.
13. Подстава
Четверг начался по-дурацки. Полночи я гоняла мысли в голове, и уснуть смогла только ближе к утру. И конечно же, отключив будильник, сразу же провалилась обратно в дрему, а очнулась почти через час. В спешке привела себя в порядок, закрутив волосы в невнятную гульку и почистив зубы прямо в комнате — на туалет и душ времени уже не оставалось, что уж говорить о макияже.
Первым, что я увидела, выбегая из комнаты — надпись «лизбуха» черным перманентным маркером на двери. Светке видеть такое точно не стоило — у нее и без малолетних дебилов хватает поводов для переживаний. Пока искала спиртовые салфетки в шкафчике, пока оттирала буквы, насмерть въевшиеся в ламинированное покрытие, опоздание стало совсем неприличным.
О привычной уже пешей прогулке до офиса пришлось забыть, и бежать на остановку. Настроение, и без того не самое радужное, скатилось ниже некуда. Света скоро съедет, а одна я в поле не воин, как бы ни храбрилась. Шепотки и хмыканье в спину еще ладно, но это уже провокация. Не пришлось бы опять искать новое жилье.
Довелось мне три года назад видеть похожую ситуацию со стороны, там девочку после нервного срыва забрали домой родители, оформив академ, а позже и вовсе перевели куда-то. Конечно, мне не семнадцать, как было Ксюше, а Аня не Эдик, который сам распространял грязные слухи о доверившейся ему влюбленной девчонке. Но шакалов, готовых загрызть любого, и здесь хватает.
