Дарья промолчала. Истолковал отсутствие слов как молчание.
— У тебя обаятельная попа, — внимательно продолжая изучать объект, сообщил он. — Так и хочется с ней что-нибудь сделать.
— Что именно? — отпружинилась Даша от подоконника неожиданно резво, точно ожидала нечто из этой серии. Тон дал знать об игривости, но очевидно наносной, отторжение просвечивало — да и обернулась во весь корпус, укрываясь от хамства.
— Так много всего, что путаешься в конкретике.
Даша подошла близко, руки хотела положить на грудь Егора, но не пошло сразу, смяла ладони, отклонились они к ее телу. Однако после невеликой задержки снова отверзлись, легли на плечи мужчины. И зарделась чуть… Егора окатило горячей нежностью, охватил, сжал нужно девушку с внутренней болью счастья.
Нестерпимо захотелось увидеть. В сущности, ни у одной женщины не нашлось столь родных, преданных глаз. Поразительна вещь — все меняется, только очи сохраняют пароль к обобщению — неукоснительный символ проторенности, след мгновений, значений, чувств.
Даша, правя ресницы, сидя на кухне перед зеркалом:
— Настю заберешь, покормишь — погуляйте.
— А почему я заберешь?
— Начинается. Твой черед. (Егор работал день с девяти до трех, другой — с четырнадцати до двадцати.) Вольно тебе об одном и том же.
— Да. Поскольку ты любишь забирать Настьку, и я не вправе портить твою любовь. Наконец я общаюсь таким образом. А ты, таким образом, змея.
— Я не змея. Даже напротив, поскольку у нас собрание, и я на нем выступаю.
— Ты змеевидна, не отпирайся, — равнодушно точа зубы щеткой и шляясь позади Даши, наседает Егор. — Кроме того — выступатель. Потому я испытываю к тебе чувство и стану теперь приставать. — Щекочет Дашу.
— Егорка, — извивается женщина, визжа и смеясь, — ты получишь!
— Именно это и составляет насущный момент.
— Егор, ну перестань, я и так опаздываю.
— Вы опаздываете на сочувствие, супруга жизни. Вы — промахиваетесь.
— Ну Егорка, — Даша вскакивает, улепетывает, — буди Настю, вечно ты ее приводишь позже всех. Влетает мне, тебя Клавдия Ивановна не корит.
— Клавдия — женского пола агрегат. Таковой понимает толк в выволочках.
— И не забудь заплатить за квартиру. Кстати, пройдетесь.
— Вся жизнь в заплатах.
— Слушай, а может в аптеку зайдешь, Насте нужен… Ну ладно, я сама — ты опять перепутаешь… Егор, ну сколько можно повторять, выключай свет в ванной, ты портишь электричество! — Даша торопливо и нежно глядит на мужа, оправляя юбку перед дверью: — Чем до работы будешь заниматься?
— Я намерен, не откладывая в долгий ящик, зрело размышлять, в итоге свести концы с концами, иными словами, решительно разбогатеть. Вижу разрешение вопроса в покупке лотерейного билета — если хорошенько взвесить ситуацию со всех сторон, даже не одного. Отсюда гони, подруга, деньжат.
Даша смеется. Егор орет:
— Анастасия, дочь моя, вставай, иначе будут приняты меры!!
Высовывается сомкнутая рожица девочки. Даша:
— Нюсенька, солнышко… мню-мню-мню.
Егор, выхватив существо, тиская, ласково суется лицом в произведение:
— Просыпайся, толстятина, мама кидает нас на произвол — мы будем произвольны.
Даша:
— Ну все, целую. (Символический чмок) Я побежала.
Пустынька, наполненная щемящей прелестью…
Вообще странные вылазки воспоминаний сопровождали всегда. Порой приходила совсем мелочевка. Вот, допустим, лежат, воскресный день, мирно смотрят телик. Дашке что-то приходит в голову:
— Ты меня любишь?
— Люблю.
— Докажешь?
— Не знаю. Жизнь отдать — легко. Скажем, посуду помыть — тяжелей.
Даша смеется, претензия снята. Однако теперь уже Егора заводит, мигает, глядя в потолок, произносит:
— Послушай, мне иногда кажется, что ты вправду имеешь ко мне чувства.
— Конечно.
— Но этого нельзя.
Даша искренно удивляется:
— Отчего же?
Егор улыбается.
— Ну… у меня, например, член небольшой.
— Боже, какой дурак! — Даша прижимается к мужу. — Кстати, дай-ка посмотрю.
Вспоминалось дословно, до деталей…
Эти дивные часы упоения пребывания вдвоем. Дашка занималась бытом, Егор исподтишка наблюдал: каждый ее шаг, жест, неприбранные и вольные волосы, замысловато и обстоятельно пересеченные, непередаваемый изгиб шеи. Как хотелось вобрать все это, впихнуть в себя, как пылало нутро от чувства восхищения обоюдностью и наряду отдельностью. Двое единственно единых в огромном мире… Отчего это уходит!?
Другой раз сам тщательно пытался воскресить (уже уяснил, что аналогичные упражнения иногда вызывают любопытные импульсы — неудобные, прямые, тревожные), ковырялся непременно в эпизодах липких.
Кажется весна. Начали баловаться нерасчетливо, часов в шесть вечера, и потом томительная муть, необоснованная расслабленность привыкшего к вечернему сосредоточению тела. Отпечатался рисунок покрывала на щеке Даши, Егор пуст и свободен.
— Послушай, я знаю, что это глупо, но… мне хочется попробовать.
— Ну, говори.
Егор, смеясь:
— Да так, ерунда.
Она легко толкает его, повернувшись и налегая:
— Говори, я приказываю.
Егор мнется:
— Понимаешь, я ведь жил с одной женщиной. И меня всегда томило… И кажется снова начинается.
Жена откидывается, молчит.
