Настя закончила задачу и пусто сидела, не напрашиваясь на переход к следующему упражнению. Егор развернулся, подошел к серванту, прислонился, смотрел на дочь. Настя опасливо покосилась, в Егора потекла жалость, граничащая со страхом, беспричинным, неуемным. Подступила животная, жадная любовь, все в девочке было кровно и совершенно. Горло ополоснуло каленой горечью.
Егор отвалился от серванта, немного испугался. Пошел бродить по комнате, не глядя на отроковицу, та сидела неподвижно и, вроде бы, безразлично. Отец остановился у стола, мазнул рукой по шелковой скатерти, улыбнулся: «Никак Дашка не уймет провинциальной привычки к покрывалам». Сказал, не оборачиваясь:
— Ты понимаешь, доча, так нелепо устроена жизнь… Словом, я маму очень люблю. Что уж говорить про тебя, ты — всё… Может быть, поэтому и не живу с вами. То есть чтоб эту вещь не истязать… Да, я понимаю — как же так, скажешь, ты — как раз и находятся вместе, когда любят… — Егор вздохнул. — Не всегда… Да и по существу-то мы рядом… Странный оборот, правда? А вот и не странный, так случается… Ты не скоро поймешь, а может, и никогда не освоишь. Но поверь — я это замечательно чувствую.
Он повернулся, Настя смотрела настороженно, однако внимательно. Когда глаза встретились, сразу потупилась, поза стала неловкой. Егор подошел, обнял за плечи, Настя с излишней готовностью прислонилась. Засмеялся:
— Ну, это я так. Что-то нашло.
Когда уходил, обнаружил отличное настроение. Подумал: «Ну и ладно».
Скамья в парке, ласково трутся листья, лежачее солнце рассыпалось в ветвях. Володя кивает на прошедших девушек:
— А? По диагонали — ничего.
Егор:
— Угум.
— Тебе какие части тела у женщины больше нравятся?
— Те, что молчат.
Курят. Володя:
— У меня был случай. Приезжает как-то в офис Лизка с Лялькой. Мы уже как-то раз втроем упражнялись. Ну и вроде давайте повторим. И ты понимаешь — не встает. Почему-то Ляльку застеснялся… Она: а ты представь кого-нибудь. Попробовал, но как-то все это было сильно… кукольно… Я к чему это… В общем, когда у меня возникает необходимость подрочить, почему-то самые эффектные воспоминания — от одной подруги матери.
Егор:
— Фрейд — эго, сублимация.
— Елки, подзабыл, надо почитать.
— Зачем тебе? На саму эрекцию Зигмунд не влияет — точно говорю.
— Нет, вообще… — Володя морщит лоб. — Слушай, вид голого бабского тела возбуждает. А как у педиков? Надо понимать, когда возбуждает голый мужик, это и есть признак голубизны… А если пассивный?
— Черт его знает, никогда не задумывался.
…
Володя:
— Слушай, а бабы о сексе трёкают?
— Мужику говорить о сексе интересней чем женщине — он воображает охотней.
— Ты полагаешь?
— Я именно из тех, кто полагает.
— Умный ты.
— Все не без греха.
— Но дурак.
— Кому-то быть надо. Отчего не умному.
Молчат, сосут пиво. Володя хмыкает:
— Женщина любовь ждет, мужчина — добивается. Спящая красавица — вот символ женщины… Но дождавшись, просыпается и таковую присваивает.
Егор, иронически:
— Сильно.
— Это сестра мне надысь выдала.
— Она когда заканчивает?
— На будущий год.
— Сестрешка у тебя ничего.
— Во, понял! — Володя демонстрирует кулак.
— Хах, да я шуткую… Слышь, Вов, а когда на сестру смотришь, возбуждает?
— Умри, урод.
— Нет, действительно — в принципе, какая разница? По идее тоже должно возбуждать.
— Гоша, завязывай!
— Ладно-ладно.
…
Володя, витиевато пуская дым и зело щурясь:
— Матушка у меня деспот. Но ладно бы, а то ведь раскалила до таких манер, что жен пошел под стать выбирать. Ирку помнишь? Стервятина. А Светка! Вот уж верно — Фрейд… Иной раз матушку придушить готов.
— Брось.
— Не сойти с места… — Володя смотрит далеко. Пропускает сквозь зубы: — Злобность русских баб мне кажется уникальным явлением. Приходит невольно, феномен интеллигентности случилось благодаря этому фону.
— Не будем огульными. Впрочем, бытие настаивает: поживи в вечной клоаке. — Егор идет драть ногтями подбородок. — Опять же взять евреев, хлебнули по маковку и стали действенными. Мы — отнюдь… Как там: евреи платят за все — приходится быть богатыми.
— Нет, глядишь на бабу и поверишь, что наука бессильна — а то и молиться качнешься.
Егор оживляется:
— Вспомни Льва: «Если допустить на одно мгновение, что жизнь человеческая может управляться разумом, то исчезнет сама возможность жизни». О них…
Володя стряхивает пепел, далеко вытянув руку. Скребет зубами подгубник.
— Байку помнишь? — де, это не бык на красное вздорен, а корова, — бык же беснуется, оттого что его с коровой путают. И здесь так же: не русский человек особенный — баба. Сволочь редкостная, тлетворная раса. От нее мужик и пьянствует, и ленится, ибо все не впрок… И вообще, бабы губят душу.
Егор подъедает:
— Душа не стоит сожаления.
Он вдруг возбуждается, начинает говорить длинно… Охлаждается не скоро:
— …И сказано: «Мужчина, желающий вам зла, лучше, чем женщина, желающая вам добра». Экклезиаст. — Прерывается. Смотрит. — Между прочим, ангелы — мужского рода. — Монолог завершается.
Володя глядит внимательно. Интересуется:
— У тебя плохо что ли с Дашей? Колись.
