Музыка резко оборвалась и Женевьев брякнулась без чувств со стула. Таинственное и летучее создание мгновенно растворилось. Наступила отчаянная тишина, в помещении стоял страх. Из неприметного угла скользнула тень — внимательно всмотревшись, мы смогли б различить Рене — он легко поднял девочку и исчез. Последнюю штриховку чувств совершил тот факт, что все увидели графиню, стоявшую как и в чем не бывало рядом с супругом. Она имела отчасти невозмутимый вид: лишь несколько подрагивало веко. Собственно самым неколебимым состоялся аббат, он так и стоял неподвижно, глаза были плотно закрыты, надо понимать, он не проследил левитацию.
Минут пять длилось абсолютное безмолвие — здесь, впрочем, существуют разные мнения, кто-то назначил полчаса. Начали оживать, произошло некоторое шевеление. Первым, как и подобает, пришел в себя прево Девон:
— Вот так фокус. Право, даже не понятно, как реагировать.
Следом очнулся граф Арман:
— Черт возьми, графиня!.. — Спохватился: — Ах, простите, монсеньор — в святом месте упомянуть… Однако согласитесь, тут очутишься вне себя. Франсуаза, дорогая, отчего вы не предупредили — это некоторым образом…
Аббат прервал его, глаза были широко открыты:
— Дети мои, я проникся откровением…
Здесь вмешался очередной звук — скандал случился с красавчиком шевалье, его вырвало непосредственно перед собой. Именно здесь все торопливо, хаотично, некоторым образом паникуя, поспешили к притвору, свежий воздух, вот что требовалось каждому сию минуту.
Как на заказ, когда высыпали во двор замка, заявилась гроза. Характерно, что именно после того как предпоследний участник мессы выбрался на воздух — аббат так и остался на месте — убегали остатки ветра и отчетливо застучали крупные капли. Сразу сделалось симпатично: как раз данного природного явления требовали организмы минимум удивленных, а по сути тронутых неизъяснимыми чувствами людей. Природа не стала заставлять себя ждать, хлябь разверзлась и ахнул гром. И как не ахать, когда в концентрированном небе, испещренном громадными кляксами, непрестанно шныряли отчаянные, мрачно цветистые с господством кумача сполохи.
Словом, ливень иной раз очищает, есть у него такая функция. Точно, основательно освежившись, собрание единодушно подумало, что не мешает употребить. Очень осознала это, к примеру, графиня Франсуаза, и кто как не она способен иметь со всех точек зрения самый веский голос.
— Господа, перейдемте к светским вещам — нас ждет стол!
Хлынули простецки и даже с веселыми междометиями. Мистика мистикой, а желудок, знаете — его недаром изобрели… Штришок. Тонких и богатых материй покровы, намокнув совершенно, бесхитростно льнули к женской плоти, и это было оценено, судя по мужским взглядам. Еще вмятинка: никто и не подумал переменить платье — всех устроила конструктивная особенность текущего момента — что было недопустимо в ином интервале времени. Собственно, не иначе по расписанию в трапезной жарко пылал огромный камин, источая прекрасный запах тлеющих лоз можжевельника и водорослей, а натюрморт стола согревал окончательно. Перечислять наличие не станем, пощадим.
Лопали. Умилялись напиткам. Де Люс с полным ртом сообщал:
— Сырный соус от Роллена, вот где истина. Умаслить этим эликсиром филеину молодого бычка, откормленного пивом и ржаным хлебом — ммм! Только музыка вправе состязаться с аналогичным явлением природы… — Знаменитый шрам замысловато бегал. — Графиня, как на ваш взгляд?
Франсуаза молча пожала плечами, о чем-то размышляя (было о чем). Графа одинаково не отпускал иллюзион в храме, а пуще досада на собственное неведение:
— Приятно слушать, когда женщина молчит.
Де Люс спешил унять колкость:
— Одно не умещается в моей голове: назначить чревоугодие грехом. Но что общий процесс деторождения, как не угода чреву. Уберите же из меня этот тяжелый камень, дорогой Девон.
— Когда в вашей душе отсутствует камень — это противоречит Христу, — отвечал, переводя дух, однако не отнимая глаз от блюда, Прево.
Граф был явно не в своей тарелке:
— Я вынужден просить прощение, но скучно всякий раз опираться на Христа.
— Не будь скуки — как жить? — неожиданно произнесла графиня.
Вопреки всякому этикету Рокморель свистнул: «Подумать только».
— Нда, жить… приходится. Как говориться, кто, если не мы, — рассматривая на свет бокал с вином, соорудил тонкую максиму прево.
Шевалье де ля Мот на другом конце стола почти не ел. Его непривычно отличали бледность, утомленные глаза, наполненные нездоровым блеском; разбитая грозой прическа превратилась в волосы бесхозные и безвольные, липнувшие к плечам кончики их создавали лишние ассоциации. Это, выясняется, совершило процедуру обратную ожидаемой: женский персонал нажимал на призера пуще обыкновенного.
— Подкрепитесь же, Этьен, последуют танцы, а вы так потратились сегодня. Это, наконец, неприлично.
— Да, неприлично, — прошептал молодой человек, надолго устанавливая задумчивый взгляд перед собой.
— Ах, забудьте, — настаивала баронесса Лефаж, видно, имея в виду нечаянный демарш в церкви, — я удивлена, как выдержали иные. Чрезмерность благовоний иногда несносна.
