Зала блистала чистотой, в свете множества свечей и масляных ламп торжественно горели витражи, свежая эмаль стен забавлялась; конструкция свода, вершина мысли зодчего, так гулко отталкивала шаги, что посетители невольно умиряли движение. Уже само мрачное очарование помещения созидало высокий настрой душ. Даже угрюмый Девон и озорной шевалье несли покладистые взгляды и умиротворенные лица. Ровное и неназойливое благоухание нужным образом осваивало обоняние. Аббат д’Антраге величественно стоял на амвоне, из под митры озорно кучерявились светлые волосы, чудесная казула горела в обильном свете лампад, горящих в бронзовой люстре с замысловатыми подвесками, шикарная стола подчеркивала стать, тонкие пальцы, бегающие по пустому аналою, были крепки — все это странным образом содействовало миссии и преображало священника, глаза светились внутренней силой. Вознес лик, вытянул перед собой руки:
— Благословите Господа, все Ангелы Его, крепкие силою, исполняющие слово Его. Заступничеством блаженного Архангела Твоего Михаила укрепленные, смиренно Тебя, Господи, молим, дабы то, что приняли мы устами, и душою восприняли…
И только хваткое эхо внедрило грозное в благоговейных верующих «Архангела Твоего Михаила», потекла музыка. В просторном алькове за амвоном расположился неприметный из-за конструктивной тени клавесин, за ним, вследствие крошечной натуры за пюпитром тускло различалась девочка. Начав тихо, Женевьев скоро начала возвышать и уже самозабвенно лупила ноты — громогласные слова аббата утонули — странная акустика залы создавала невероятную магию. После громкой продолжительной череды звуков инструмент сник, и ноты заменил ликующий голос аббата: он будто в гипнотическом погружении не замечал музыки.
— … Днесь сражайся со блаженных ангелов воинством в битве Господней, как бился против князя гордыни Люцифера и ангелов его отступников, и не одолели, и нет им боле места на небе…
Вновь Женевьев застучала по клавишам. Мелодия изменилась, стала напористой, парадной. И опять через промежуток времени оборвалась. Подобное чередование длилось не один прием, а несколько, пока голос священника не завершился колокольными фразами:
— О, Господень Великий Архангеле Михаиле! Помоги нам грешным и избави нас от труса, потопа, огня, меча и от напрасной смерти, от великого зла, от врага льстивого, от бури поносимой, от лукавого избавь нас всегда и вовеки веков. Аминь.
Голова аббата осталась откинута назад, позой руководил экстаз. Совершилась глубокая тишина, завороженные присутствующие перестали, казалось, дышать.
Действительно, сам воздух в эти мгновения обрел твердость, насыщенность. Тяжелый свод будто стал прозрачным, за ним клубились тучи, обладающие в щелях и морщинах фосфорическим свечением, они неравномерно перемещались, составляли замысловатые узоры, целые картины волшебного мира, озаряли неземным очарованием. Но и боковые стены помещения волновались, меняли цвет, обрели живую суть. Собственно, и само безмолвие содержало необходимый, проникновенный смысл.
Однако в некий момент тишина преобразилась — этот миг отчего-то показался понятен всем и насущен — раздались звуки. То были низкие тона клавесина, всего две ноты — они равномерно и ритмично в темпе анданте меняли друг друга. И теперь же над алтарем начало возвышаться нечто, насыщенный огонь свечей, создававший местный колпак света, не дал распознать конструкцию сразу, и только когда сооружение поднялось порядочно и остановилось, различили. То состоялась женщина. И не просто особь женского пола, а конкретно графиня Франсуаза де Рокморель. Но и этого оказалось недостаточно. Окончательно поражало облачение мадам, вернее, практически отсутствие такового. На ней висело платье, но оно было почти прозрачным и доходчиво выдавало все прелести обладательницы. Наружность была совершенна и полностью исключала вожделение наблюдателей. И возьмите, графиня, или ее подобие, принялась петь — это и приводило в содрогание, ибо говорило о натурализме миража. Равного голоса, естественно, присутствующие не слышали, изумительное контральто без присутствия слов, одним чередованием тонов чарующе провозглашало мистику и волшебство искусства. Вслед ее пению пошла богатая партия клавесина, которая составила с вокалом чудесный симбиоз. Теперь музыка завладела пространством полностью, непонятно, то ли она, или невероятный пейзаж, либо общий коктейль вечера творили непостижимый эффект.
Некая экзальтированная дама свалилась в обморок, другая держалась за горло, испытывая затруднение с дыханием. Глаза горели пламенем у всех без исключения, граф Рокморель согнулся, вероятно испытывая боль и испуг. Особенно нехорошо получилось с шевалье Этьеном, молодой человек вцепился в плечо Девона и тот, не понимая как действовать, ловил ртом воздух. Вспоминая происшествие много погодя, сходились на том, что сильно необычной случилась немота, охватившая всех подряд — соучастниками не было издано ни звука.
