— Прекрасный табак, — снисходительно подпек прево.
На другом конце стола — как вы понимаете, все дамы пустились в разоблачение — нагая и толстая баронесса дю Плезир, не умея прыгать тождественно графине, угрюмо, нерасторопно и в раскорячку тоже полезла на стол, а де Люс благородно и учтиво подталкивал ее массивное и жидкое филе, при этом делая комплименты:
— Каналья. Нет, определенно каналья.
— А что вы требуете, — возмутился граф, — если политика Людовика исчерпала себя окончательно. Мы еще пожмем результаты недальновидности, нам еще продемонстрируют.
На детский манер, размахнув руки и качая из стороны в сторону головой, в два прискока на одной и меняя ноги удало скакала по зале баронесса Лефаж:
— Мы поедем к королю, ай лю-лю, ай лю-лю, всем подарим по нулю, ай лю-лю, ай лю-лю. Ах, какой прекрасный ноль, сдобный ноль, злобный ноль — вот дурак король.
Барон Лефаж, крупный, породистый мужчина в свою очередь прохаживался по зале, обняв за плечо, разумеется, голую девушку, что плаксиво терла батистовым платком носик, и, сокровенно наклонившись, внушал:
— Поверьте долгосрочному опыту, прелесть моя, насморк не имеет никакого юридического права стать причиной расстройства. Клин должно вышибать клином, и здесь верную службу сотворит нюхательный табак. Этак закладываешь добрую понюшку и принимаешься знаменито чихать — удаляется всяческое воспаление, уверяю вас.
Некий молодой человек гонялся за откуда ни возьмись образовавшейся кошкой — та носилась кругами относительно стола — и орал как будто его резали: «Расступитесь, сделайте такую милость!» Охотник хоть и старался лавировать, все-таки сшиб де Люса, весьма довольного произведенной миссией касательно госпожи дю Плезир, отсюда кошка переменила тактику и понеслась по вертикальной каменной стене. Молодой человек, обескураженный столь непревзойденным ходом, сник и обусловленный желанием реабилитировать ее действия безусловно направился хлебать горячее вино, приправленное корицей.
На столе графиня Рокморель и баронесса дю Плезир отделывали гопак, самбу, мучонголо африканского племени педи и пляску святого Витта одновременно.
А музыка тем временем обрела в отличие от увертюры сущий минор — лилась тихая мелодия: меланхолия осени, щемящая печаль расставания, уныние не свершенного и прочее столь знакомое каждому и тем дорогое настраивалось звуками. Любопытно, что если в первой фазе концерта пламя светильников согласно камланию дружно дрыгалось и по стенам носились веселые тени, то теперь фитили съежились, свечи плакали, помещение оборудовалось красивым мраком, в высоких углах хоронилось таинство.
— Я решительно против чего-нибудь, — стоя на столе, сопровождала улыбку баронесса дю Плезир, плавно разводя руки, будто рассекая воду и посредством этого плывя, — и не просите.
Графиня, что недавно покинула пьедестал, умиротворенно выговаривала графу относительно нетщательно выбритых ушей. Он тянул рот до ушей и совершал комплимент:
— Но как вы вспотели, графиня, вам необычайно к лицу.
Квело щерился аббат и не отделывался от предыдущей прекрасной дамочки:
— Если хотите знать, я сильно исследовал Писание и нахожу множество штучек. Как вам понравиться поминовение апостола Иакова в Таинстве Литургии: «Прощение грехов святейшим». Однако святые уже имеют отпущение грехов!.. И вообще, драгоценная, грехи — продукция сопоставимая. Без покаяния церковь пуста.
В целом, судя по поступкам и облику, все оставались удовлетворены ходом вещей. Только наш обескураженный шевалье грустил. Улыбка-то присутствовала, но столь испуганная, что никоим образом не позволяла заподозрить положительный настрой тела…
Выяснилась вот какая история. Резкий переход неистового буйства темпа и нот в звуки, пронизанные печалью жизни, совершает определенную операцию над организмами. Именно, сходность чаяний. Эффект неукоснительно свершился, об этом говорит то, что впоследствии все угрюмо умалчивали нагрянувшее желание. Ибо было оно непростое. И выразила его девочка. Она коротко — смахивало на приказ — произнесла:
— Жертву.
Попало на изумительный, тонкий аккорд, который добыла Женевьев после отменной нисходящей секвенции. Все замерли. Раздалось молчание, отточенное прекрасным эхом созвучия. Длилось немало секунд, после чего ноты вновь грустно и плотоядно зашагали. И это взорвало души.
— Жертву! — раздался общий рык.
Словно по велению дирижера, улыбающаяся публика приобрела антагонистичные предыдущим облики: хищные оскалы зубов, сжатые позы, будто перед погоней, скрюченные пальцы, воинственный огонь глаз — все отличило звероподобные существа.
Как один дружно устремили взгляды на клавесинистку. Она окончательно прекратила играть и, продолжая сидеть, глядела на присутствующих. Взгляд был спокоен и самоуверен. То же самое можно отнести к последующему жесту. Девочка вытянула руку с указующим перстом и громко произнесла:
— Графиня, вот кто жертва! Вызубрите это раз и навсегда!
