— Вы еще не знаете, на какие фокусы я способен. Хотите отгадаю, сколько у вас в левом кармане денег?
— Не хочу… Ну сколько, — озадачился бывший сыщик.
— Нисколечко. А в правом — триста семьдесят восемь рэ вынь да положь.
В точку — Андрей Павлович утром от нечего делать пересчитал.
— Ага, циркачок, тут ты и попался. — Ноздри раздулись. — Отвечай насчет миссии — что вы удумали!
— Шиш вам. Вы сперва с Мари разберитесь.
Тут и раздался общий призыв наполнить бокалы, подступал Миллениум.
После парочки тостов устроили чехарду вне помещения, благо погодка благоволила, палили, уж непременно, фейерверк, носились по добротно освещенным просторам, пользуя предусмотрительно очищенные (Соловьевым, кстати сказать) дорожки, а то и в сугробы пихаясь — Николь, к примеру, утюжила утонувшего плашмя Нувориша шикарной муфтой. Рядом, челночно и резво мотаясь вдоль лежащего прилежно тела, самозабвенно тявкал Трезор. Визжали исправно. Мари обаятельно материлась. Бросались рыхлым снегом. На плечи Z взгромоздилась Пума уан и тандем неожиданно проворно скакал по целине. Заковыристое сословие распоясалось. Соловьев тщательно искал глазами Герасима. Обнаружил в теневом закутке с объемистой от пушистой шубы Надеждой Ильиничной — она нечто непонятное с молодым человеком производила. Не удивился. Марианна неподалеку делала маразматически-театральные позы и томно квохтала:
— Ах, какой шарман! Я, по-моему, сию минуту умру. Спасайте меня кто угодно. Погибаю, я падаю ниже городской канализации.
Гардей вдруг заорал что было духу и отборно: «Кто может сравниться с Матильдой моей!!!» Андрей Павлович испуганно впился в него взглядом, не иначе ударило Матильдами Герасима, и даже поежился. Но на удачу отвлекся.
— Эй, господа!! — Тащилин с крыльца — на плечах его лежала дубленка — внес поправку: — Бухнуть не пора ли!? А то шут его знает…
С ввалившимися в помещение господами вник веселый морозец, был идейно уместен. Прыгали, обтряхивались, оправлялись. Охлопывали друг друга — Мужественный Нувориш, допущенный до занятия, с отвислой губой и помутневшими глазами судорожно обрабатывал шикарные рельефы Николь. Когда унялись, Мари потребовала:
— Налейте мне водки.
Пожелание было исполнено тут же. Мари — она пылала, взгляд был несколько дик — подняла сосуд:
— Прикиньте — я, такая, обожаю Россию!
Ахнула, Россия следом. Андрей, скажем, притеснился к Герасиму.
— Слышь, Серега, я деликатничать не стану — не те времена. Поспрашиваю напрямик, так что давай-ка. — Тенькнул о емкость, что держал тот. Совершили. — Хэк, сладка штуковина… Стало быть, папашу своего ты не знал.
— В каком смысле?
— А в таком. Ты думаешь, один на фортеля горазд? Я, брат, другой раз такие финты выворачиваю — берегись.
Впрочем, наладились петь нанайцы и народ бросился сидеть, танцевать и помалкивать.
Часов подле двух людишки вели себя вольно и шумно, Нувориш, скажем, был допущен до талии Николь. Тащилин громогласно объявил:
— Это еще вовсе не все. Например, существует продуктивный человек по имени Сергей. Надеюсь, еще не все обратили на него внимание. Так вы сейчас обратите, не беспокойтесь. А ну-ка, Сережа, порази.
Ни секунды не медля, будто только и жил для насущного момента, Герасим состряпал — он стоял одиноко в некой нише — гигантский прыжок и очутился на свободной площади.
— Оп-ля! — воскликнул парень, подняв на манер циркача руки. — Господа, я очень хорошо показываю разнообразные фокусы. Приготовьтесь… Ну так вы готовы? — держа отвратительную улыбку, ровными рывками, будто кукла, начал он вращать голову в разные стороны. — Нет, вы, по-моему, не осознали еще благонамеренность момента. Что за дурачье! Собственно, какое до вас дело, так или иначе от меня не отвертеться. Итак!..
Он медленно и блаженно засунул палец в ноздрю. Весь, без остатка. Глаза при этом равномерно вращались по орбите.
— Глядите внимательно. Экое дурачье — таращатся как на блаженного. Ох и погуляю я нынче, ох и пройдусь по душам, — равнодушно комментировал он дальнейшие действия, которые заключались в том, что фокусник потащил палец обратно, а следом за ним полезла толстая золотая цепь. — Ну, вы видите? Как вы думаете, где располагалась сия цепура-профура, — талдычил он переменяя руки, таща ими цепь, которая вышла уже более метра длинной и не собиралась останавливаться, собственно, достигнув пола, складывалась кольцами, как принято в данных обстоятельствах у всяких толстых цепей.
— Никогда вам не догадаться, дурачье несчастное. Впрочем, я и сам этого не знаю. — На этом слове он отнял руки и пальцем правой ладони ударил по струящейся материи, цепь оборвалась и шмякнулась печально на пол. Далее он швыркнул носом и вогнал туда торчавший из ноздри остаток. Поднял руки. — Вуаля!
Обомлевший народ, разинув рты — у некоторых притом застыла улыбка — безмолвно пялился.
— Я не слышу аплодисментов, ублюдки! — громогласно потребовал Герасим.
Окосевший в туман Соловьев замолотил в ладоши.
— Вот так Серега. Ну ублажил, расподлец.
Присутствующие его не только не поддержали, но обозначили совершенную растерянность, убрав улыбки и дружно смотря исподлобья.
