К вечеру Тащилин утащил шайку в Москву, по настоянию Мари расположились на представлении прокофьевской «Любви к трем апельсинам» — в женщине поселился Момус, хотелось непременно феерического. К тому же постановка Питера Устинова, Тащилин уже проникся Западом. Марина Шутова, принцесса Клариче, была бесподобна, однако всех особенно ущипнул Принц Тарталья — Сергей Гардей. В ариозо «Мое вооружение» исполнитель шел нормально, однако вдруг сбился и повел себя непрофессионально — присел, беспокойно замельтешили зрачки, голова вошла в плечи, далее распрямился и озабоченно взял высоченную ноту. Даже несведущим было очевидно, что кусок выпадает из партитуры, однако импровизация устроилась в общий ход дела столь замечательно, что весь зал испытал нечто близкое катарсису. Длилось это несколько тактов, затем артист прекратил поступок и ступил как ни в чем не бывало в свою роль. Наблюдательным Петром было отмечено, что Мари теперь же откинулась на спинку сиденья и устало закрыла глаза. Собственно, как всякому провинциалу в любой Москве, заметок Соловьеву доставало. С Тащилиным, например, повсеместно здоровались, в том числе телевизионные физиономии, и Андрей Павлович очередной раз с грустью нашел, что коварный приятель чрезвычайно развился.
В отношение штучек следующий день состоялся особенно сыт (Новый год приходится именно на эту полночь). На душу случилась погода: неравномерное солнце ковырялось в свежем и легком снегу не особенно запальчиво, мягки получились градусы и дышалось проникновенно, звучало исконно — соматическому было в угоду. Хлопотливое безделье, начиненное сосредоточенно-беззаботным предчувствием праздника. Тащилин и Андрей Павлович катили за недостающей провизией, по-английски напевало радио, одно ухо шоферящего Петра забавно и где-то по родному торчало из-под вязаной шапочки. Андрей Павлович вяло находился на заднем сиденье и подмечал по сторонам. И есть, подмосковная ель особенно стройна зимой, на ней здорово размещается новый снег, уютно сидит на кронах небо, кущи кажутся прозрачными, во всяком случае, на вид лабиринты в умеренной поросли не таят неразрешимого.
— Не тянет на Урал? Ты вроде лет пять не бывал, — выразился Соловьев.
Петр вздохнул, затем пожал плечами.
— Да не сказать.
— А я, пожалуй, не смог бы здесь жить.
— Отчего же?
— Не знаю. Есть что-то в Москве ненастоящее.
— Это безусловно. Только кто знает, где и что настоящее. — Петр еще раз вздохнул, на него это было непохоже. — Я, Андрюша, быть может, исчезну скоро. А где окажусь — неведомо. Впрочем, это ни к чему… — Петр Васильевич заерзал на сиденье. — Я тебя предупредить хочу. Сегодня много гостей приедет, и будет один… э-э… (В интонации Тащилина образовался металлический ингредиент) Во всяком случае, ты старайся ничему не удивляться, я тебя умоляю. Мы договорились?
— Кажется, я озадачен предположением, что способен еще разглядеть в чем-либо сюрприз.
— Превосходный ты, Андрей Павлович, человек.
Гости начали прибывать часам к девяти. Фешенебельные авто, ослепительные наряды, манеры, слизанные в кино и нелепые, как тюбетейка на матрешке. Известный депутат Z — мы не вправе озвучивать метрики, один неосмотрительный хроникер в смахивающих обстоятельствах уже схлопотал в сопатку — парочка светских пум, в общем медийные и вообще публичные наружности присутствовали.
— Мари Жапризо, — глаза Тащилина светились настырно, — ну да, Франция, однако всецело русская натуральность. Я не прошу любить и прочее, это неизбежно. Я настаиваю держать себя в руках, мужчинам свойственно испытывать неизведанные колебания при общении… — Обращался к Мари: — Зед Иван, заметьте, Иванович, самый небезызвестный депутат, фигура с нескольких точек зрения замечательная. Собственно говоря, я не найду ракурса, где можно разглядеть заурядное.
Замечательная фигура возвышался, излишне клонился, пожимал руку неловко. Лоснился, сверкая искусственными зубами… Некий медийный живот шумел:
— Опа — а елочка-то, Петр Василич, знатная, таких на базарах не дают! Прикоммуниздил в недрах не иначе. Гы-гы-гы!
Пума уан, Пума ту (лесбиянка по слухам):
— Ирен, душка! Мню-мню-мню. Ты цветешь — нет, ты веешь. Нет, ты выглядишь безбожно невозможно. Постой, что за аромат? Э, подруга, ты получишь!
— Представляешь, Жорка у Люськи Стрельниковой — оприходовал Жанну, теперь она в фаворе.
— Иди ты! Во козел.
— Бентли Люське оставил.
— Законченный козлина!..
— Слышь, подруга, там что за клоунада стоит?
— Полная что ли, матрена? Петенькина то ли землячка, то ли родственница. Рядом, лоховастый который — ее муж, следак. С Урала, короче.
— Ну ваще-е! Петюня в своем репертуаре — электоратится.
Тащилин окучивал известного дельца Ю.Ю.:
— Уважаимейший, вы хотели пообщаться с Лолочкой. Мужайтесь, вам повезло — будет.
— Вы драгоценны, Петр Васильевич, с меня причитается.
— Уж попричитаете, не сомневайтесь.
