Вспышки, одна за другой, и приятно, тело как будто летит. Я прихожу в себя, когда Арман вынимает из моей попы два пальца, а после нежно целует меня в шею.
— Свободна. И не думай, что ты можешь мной управлять.
Едва живая, я буквально выползаю из этой кабинки, смотря на Монстра. Горят щеки, и нет, я все еще девственница. Не тронул так, как я хотела, Арман меня не тронул, и я вижу эту победоносную ухмылку на его самодовольном лице.
От слабости меня не держат ноги, и я медленно оседаю на пол. Чувствую, как Арман подхватил меня, завернул в полотенце, как вынес из душевой кабинки.
Он не взял меня так, как я того хотела. Я ничего не добилась, кроме того, что Арман снова показал, что действует на меня как тяжелый наркотик.
— Почему ты плачешь, тебе было больно?
Арман уложил меня в постель, укрыл теплым одеялом, а я расплакалась. Как пробить эту стену, я не знаю.
— Нет. Я плачу не поэтому.
Всхлипываю. Какое его дело? Он просто каменный.
Монстр наклоняется и собирает языком мои слезы, сцеловывает их.
— У тебя сладкие слезы, девочка, но не думай, что можешь обхитрить меня, маленькая лисичка.
— Ненавижу тебя.
— Я знаю. Ненавидь. Так будет лучше, Еся.
Молчу, мне больше нечего ответить, но я не сдамся. Я видела сегодня взгляд Армана, он был на грани, и я буду долбиться в эту закрытую дверь, пока она не откроется.
— Мне будет лучше, когда ты будешь со мной настоящим, — все, что могу сказать, негодование бурлит уже где-то в горле, кипятит кровь, доводит до безумия.
Я так старалась, а ему хоть бы что! Не сорвался, не позволил себе взять меня и испортить свою рабыню. Проклятый бес. Ненавижу!
Вот только самый ужас в том, что мне нравилось все, что творил со мной Монстр. С момента, как я зашла в ту гребаную кабинку, до того, как выползла из нее на дрожащих ногах.
Выхожу из комнаты, быстрее от нее, еще быстрее. Она там. Такая ласковая, ручная, нежная, а мне нельзя. Ни хуя нельзя, сам себе запрещаю.
Еся так плакала сегодня. Как она плакала, как ластилась ко мне. Внутри все жгло, ее слезы я не могу уже видеть.
Плескаю в лицо холодную воду, еще, еще, мне надо быть спокойным. Она как-то делает это. Выводит меня, бесит, дразнит и провоцирует что-то, из-за чего внутри у меня все болит, горит и дымится.
Подхожу к окну, вглядываюсь в собственное отражение. И клянусь, я ненавижу того, кого там вижу. Себя, свою внешность, свою гребаную жизнь и то, что я делаю с ней. С этой невинной девочкой. Она моя случайная жертва, она дань, просто проходной ключ. Я должен, я себе поклялся, я дал слово Данте, так почему мне от этого теперь так хреново?
Замахиваюсь и со всей дури луплю по стеклу, разбивая собственное отражение. Соберись. Арман, ты же помнишь, как Хамит топил твоего ребенка! В чем моя дочь была виновата? В чем? За что? Я до сих пор этого не понимаю и понять не могу. Это я. Я виноват в этом. Моя осечка, мой косяк, и я никогда не смогу простить себя за смерть собственной дочери.
— Хозяин…
Оборачиваюсь. Она стоит напротив. Моя рабыня. Еся. Моя девочка.
— Чего тебе?
Подходит, осторожно берет мою руку, набрасывает полотенце на окровавленную руку, а после целует.
— Что ты делаешь?
— Ничего. Тебе слишком больно. Если бы я могла, я бы забрала твою боль.
Стискиваю зубы. Вот что она делает? Что она вообще понимает в боли?
— Не надо. Не трогай меня, — огрызаюсь, закрываюсь, потому что она так смотрит. По доброму, сочувствующе. И мне от этого больнее. В тысячу раз.
— Расскажи, о чем твоя боль, хозяин.
— Не твое дело.
— Это прошлое? Оно болезненное?
— Зачем тебе это надо?
— Хочу понять тебя.
— Себя понимай.
— Мне жаль. Что бы это ни было — мне жаль, Арман. Я хочу, чтобы ты просто знал об этом, — сказала тихо и уселась на диван. Я молчал. Мы оба молчали в этот вечер. Мне нечего было сказать, я не был готов открывать свою душу до конца.
Ни ей, ни кому-то еще. Это только мое, мое самое больное. Я вообще не уверен, что кто-то способен меня понять, и теперь я, как никогда раньше, чувствую себя одиноким.
Я один на один со своим горем. Как тогда в той черной холодной скорлупе с кандалами, только разница в том, что я больше не ребенок. Я вырос, но невидимые кандалы остались, я все еще раб в своей голове.
Я раб Данте, моя жизнь всецело в его руках. И если раньше наручники были металлическими, то теперь они невидимые, и я сам себе их надел, когда дал слово Данте, что отдам свою жизнь когда-нибудь взамен на свободу. Это была честная сделка, и, кажется, мое время на исходе.
А у меня такое ощущение, что я еще не жил и жить начал только сейчас, когда забрал себе Есю, когда начал проводить с ней время. Она делает меня живым. Тем Арманом, которым я был до рабства, но который уже не заслуживает ничего, кроме смерти.
Сегодня мне почти удалось его разгадать. «Почти» тут ключевое. Арман не из тех, кто будет жаловаться. Порой мне кажется, словно я ору, бью в бетонную стену, и нет этому конца.
