– Спокойной ночи, – наконец сказал он.
– Спокойной ночи.
Макс наклонился и прижал губы к моему обнаженному плечу, затем покрыл поцелуями тыльную сторону правой руки до запястья. Он положил ладони мне на бедра и перешел к левой руке и стал медленно ее целовать, словно проводил измерения губами. Кожа у меня будто истончилась и стала прозрачной, как пищевая пленка, через которую он мог разглядеть мое нутро. Макс повернулся, чтобы уйти, и я инстинктивно потянула его за руку. Он прижал меня к стене в коридоре и жадно поцеловал, словно я была единственным, что могло его насытить.
Теперь я понимаю, что в первую ночь с Максом я искала следы его бывших любовниц. Я хотела впустить его внутрь себя, чтобы отыскать призраков внутри него. Не обладая сведениями о прошлом Макса, я изучала неизгладимые отпечатки пальцев, оставленные до меня другими. Когда он зажимал мне рот ладонью, я видела женщину, которая использовала его как способ раствориться и обрести свободу. Когда он мял мою плоть, я знала, что он занимался любовью с телом более податливым, чем мое. Его губы на сводах моих ступней открыли мне, что он боготворил женщину во всей ее полноте – он равно любил косточки пальцев на ногах и тазобедренные суставы; он изведал ее кровь на своей коже так же хорошо, как ее духи на своих простынях. Во время сна он обнимал меня, как грелку, и я знала, что ночь за ночью он делил постель с другой, и обычный матрас служил им оазисом.
Утром он рано встал на работу. Он не принял душ, сказав, что хочет носить меня как лосьон после бритья, и поцеловал на прощание. По-кошачьи, непристойно растянувшись на простыне, я услышала, как он прошел по коридору и закрыл тяжелую парадную дверь. Но я все еще чувствовала его присутствие – незримое и обволакивающее, как водяной пар. Придя ко мне в квартиру той ночью, Макс остался надолго.
Следующий месяц пролетел для нас в новом, более легком режиме. Мы больше не посылали друг другу выверенные тексты, требующие анализа, разбора и подробного комментария от Лолы. Вместо этого мы стали регулярно созваниваться, чтобы узнать, как дела и поговорить о нас. Мы виделись три-четыре раза в неделю. Целовались на последнем ряду в кинотеатре. Узнали, кто какой чай любит. Я встречала Макса во время обеденного перерыва на работе, и мы ели бутерброды с ветчиной и пиккалилли[23] в парке возле его офиса. Один раз сходили на выставку, где я ничего не запомнила из экспозиции – гораздо больше меня занимал акт держания за руки средь бела дня. Я увидела его квартиру: в основном белую, чистую и полностью обжитую, с выцветшими, потертыми коврами из путешествий, стопками пластинок на полу и башнями книг в мягких обложках на всех поверхностях. В буфете стояли подаренные на Рождество забавные кружки от добросердечных дальних тетушек. Еще были груды видавшего виды снаряжения для активного отдыха: походные ботинки, гидрокостюмы и шлемы. В квартире висела всего одна фотография – крупный черно-белый снимок улыбающегося мужчины с закрытыми глазами, уткнувшегося носом в голову маленького светловолосого мальчика. Я спросила о нем только раз и впредь никогда не упоминала. Мы с Максом обходили стороной наши запертые комнаты с пометкой «папа», и оба, не сговариваясь, понимали важность этого.
Ночью и, едва проснувшись, каждое утро мы путешествовали по еще неизведанным территориям тел друг друга, отмечая свои завоевания. Мы колонизировали друг друга, и, уходя от Макса, я несколько дней хранила следы в тех местах, где он был, целовал, щипал и кусал. Я даже не надеялась когда-нибудь познать его целиком.
Сидя в приемной своего издателя, я коснулась едва заметного синяка на правом запястье: Макс оставил его несколько ночей назад, когда удерживал меня. Он приобрел светло-желтый оттенок и теперь походил на золотое украшение.
Я оглядела сотни книг на полках таунхауса в Сохо, где располагался офис издательства, и заметила шалфейно-зеленый корешок «Вкуса». Ко мне вновь вернулось ощущение сопричастности, как при самой первой встрече с моим редактором Вивьен. Наивное чувство, ведь я была продуктом издателя, а не его детищем, а судьба продуктов еще более непредсказуема.
– Нина? – раздался хриплый и сонный мужской голос.
Я обернулась и увидела неряшливого парня лет двадцати с медно-рыжими волосами и забавной битловской стрижкой. На нем была гавайская рубашка с короткими рукавами, заправленная в спортивные штаны, а на ногах – сланцы. Веки тяжело нависали на глаза, как пара приспущенных жалюзи.
– Да. Привет, – ответила я.
– Вы к Вивьен?
Жевательная резинка перекатывалась у него во рту, как шарик в лототроне.
– Да.
– Пойдемте.
Он пригласительно дернул головой и побрел к лифту, едва поднимая ноги, будто волочил тяжелые коробки.
