Через три дня подали автобус из академии, теперь уже носящей имя Гагарина, чтобы отвезти нашу семью в Монинский гарнизон, где должны были хоронить отца. Гроб с телом был выставлен в офицерском клубе с 10 часов утра. Еще накануне с вечера я боялась встречи с ним, неведомая волна, зарождаясь где-то внутри, время от времени сотрясала меня судорогами, как будто именно так, по частям, из меня выходил отец. Наутро, в просторном зале ДК, когда я подняла на него глаза, то сразу почувствовала невероятное облегчение. Ничего из того, что являл собой отец, что составляло его жизнь, не было в этом остывшем теле. На возвышении, покрытом знаменами, лежал манекен, перед которым на алой подушечке сияли ордена, казавшиеся даже более живыми.
Я спокойно провожала взглядом курсантов его родного командного факультета, подходивших к телу для прощания и по этому случаю специально снятых с утренних занятий. Через час гроб вынесли, поставили на открытую машину, и под звуки оркестра, медленным шагом, мы тронулись по знакомому маршруту, в сторону кладбища. Интересно было смотреть на лицо отца, чуть подретушированное, на котором не таяли снежинки.
Из старой гвардии в последний путь отца провожал только один его дружок – технарь Вася Землянский. Когда гроб уже должны были опустить в землю, боевой товарищ, сняв шапку, поклонился своему другу до самой земли: «Прощай, Сидор Васильевич, ты честно исполнил свой долг!» Щелкнули затворы; сухим треском, спугнувшим с веток ворон, прозвучали выстрелы, и я услышала, как бы со стороны, неожиданный для себя самой, отчаянный до неприличия, сильный крик. Провожающие вздрогнули и с недоуменным испугом посмотрели в мою сторону. Задушив рыдания, низко опустив голову, я быстро пошла к автобусу, чтобы поскорее возвратиться в Москву...
